Восточное наследство

Зато легко представил Мухобад, ее смуглую кожу, маленькую грудь, представил ее пунцовое смущение в момент раздевания. Так себя можно бог знает до чего довести, решил Ерожин и, резко расстегнув спальник, пружинисто выскочил из теплой кабины.

Над арыком плыло белое покрывало тумана. Местами туман съезжал на берег, размывая его очертания.

— Иди уху хлебать, — позвал Козлов. — Я все же за ночь трех сомят выудил, на уху хватило. Твой в садке.

Ерожин с удовольствием похлебал перченую вьюшку. От коньяка отказался. Предстоял напряженный рабочий день. Он подошел к арыку.

Теперь, когда рассвело, удалось разглядеть окрестности. За ровной лентой воды шириной не более десяти метров тянулась бесконечная степь, переходящая на горизонте в розовую цепь гор.

— Как называются те горы? — спросил Ерожин.

— Крыша мира. Памир, — ответил Козлов.

Ерожин нагнулся, чтобы умыться, и вздрогнул от мощного удара по воде.

— Не пугайся. Твой сом бунтует, — рассмеялся Степан Павлович."

"Ерожин приподнял садок, полюбовался своим трофеем и пошел вверх по берегу. Он хотел припомнить, когда вот так последний раз просыпался на природе, и не мог. Москва втянула, как осьминог, понемногу высасывая столичными щупальцами жизненные соки. «Распутаю дело, махнем с Надей куда глаза глядят. Сядем в машину, возьмем палатку, спальники, и таким же утром — вон из города», — помечтал Ерожин.

— Бери удочки. Сазана проспишь. — Козлов уже уселся над донками, смачно дымя сигаретой.

— Ты лови, а я поброжу Хочу к сторожу заглянуть. По карте его жилье по шоссе направо?

Козлов подтвердил. Ерожин зашагал к шоссе. Пройдя метров двадцать, оглянулся и крикнул:

— Твой сторож-рыбак по-русски понимает? — и, получив утвердительный ответ, направился дальше.

Метрах в ста от трассы внимание Ерожина привлекли заросли низкого кустарника. Попробовал отломать веточку, уколол палец.

Слизнув капельку крови, удостоверился в наличии колючек и вышел на трассу.

«Тут не город. Любой человек заметен Есть шанс», — рассуждал Ерожин, вышагивая по темному наезженному до блеска асфальту.

Пожилой, морщинистый, как весенний гриб, узбек стоял перед своим жилищем и втирал заморенной пузатой лошаденке мазь в холку. Натруженная седлом кожа клячи кровоточила.

Узбек, отгоняя мух, корявым темным пальцем лез в консервную банку, добывал порцию зелья и размазывал его по больному лошадиному месту. Животное терпело, только иногда вздрагивало всей шкурой и тяжело вздыхало.

Ерожин постоял около узбека, покашлял, не заметив никакой реакции, поздоровался:

— День добрый.

— Салям алейкум, — ответил тот, не прекращая процедуры.

— Отец, почему рыбу не ловишь? Мы с другом несколько сомов поймали. — Ерожин надеялся, что на рыбацкий разговор старик клюнет Старик молчал.