Восстание

 — Ангарский я, из-за порогов.

— Далеконько тебя занесло, — сказал Лукин. — Да оно и понятно. Слышал, что ребята говорили? Близко-то от дома теперь служить не позволяют… И земляков, наверное, у тебя тоже тут нет?

— Совсем как у меня, — сказал Лукин и улыбнулся. — Ну, давай будем земляками, может быть, подойдем? А? Фамилия-то твоя как?

— Ну, а моя Лукин. Костя Лукин. Ты мне здесь на нарах местечко сохрани, вдвоем-то оно веселее будет…

Лукин подмигнул Никите так, словно они уже обо всем сговорились и прекрасно поняли друг друга. Потом он снова подошел к новобранцам и, наклонившись, что-то стал тихо говорить парню в войлочной шляпе.

Никита остался лежать на нарах. Он проводил Лукина взглядом недоверчивым и недовольным, не зная, радоваться ли новому товарищу или крепче замкнуться в себе и отгородиться от него молчанием. Он вспомнил слова Егора Матвеевича: «Но гляди, паря, зорко гляди…», вспомнил рассказы шахтеров о провокаторах, которых жандармы нарочно подсаживали в камеры к заключенным.

«А разве здесь не тюрьма, — думал он. — У каждой двери по часовому… Может быть, и здесь есть такие же люди, которые приставлены к нам… Зачем он подошел ко мне, зачем расспрашивал новобранцев, зачем навязывался в друзья?»

Никита полежал на нарах, несколько минут с закрытыми глазами обдумывая, как вести себя с Лукиным, потом взял свою сумку, в которой нес харчи из Ершова, и нехотя бросил ее рядом со своим азямом.

«Ладно, пусть здесь спит, займу ему место, — подумал он. — А там видно будет». — Он вытянулся на своей лежанке и стал ждать, когда Лукин вернется.

Однако дождаться Лукина Никите не пришлось. Снова застучал кирпич на блоке, дверь отворилась, и в казарму кто-то вошел. По тому движению, которое сразу началось на нарах и в проходе между ними, Никита понял, что явился какой-то начальник.

Он снова подвинулся на край нар, но еще не успел рассмотреть пришедшего, как услышал голос, неприятно громкий и резкий.

— Слушай перекличку! — закричал человек так пронзительно, будто на площади командовал целым полком, и вышел на середину казармы.

Теперь Никита увидел его. Это был артиллерийский прапорщик, одетый по-походному в шинель, затянутую широким поясом с наплечными ремнями. Сбоку болталась длинная шашка с золоченым эфесом и темляком цвета раздавленной клюквы.

Рядом с прапорщиком стоял писарь из канцелярии воинского начальника, худощавый и белобрысый, в коротком черном мундире и в брюках навыпуск.

— Кого выкликать будут — выходи и стройся, — громко сказал прапорщик и рукой показал, чтобы столпившиеся вокруг новобранцы расступились и отошли к нарам.

Писарь развернул длинный свиток бумаги и стал читать фамилии новобранцев.