Восстание

 — Значит, он многих выдал и там на воле и рассказал о тех, кто уже в тюрьме… Может быть, он рассказал и об Ольге Владимировне… Она спросила: «Какой Семен?»… Значит, она знает какого-то Семена, который мог выдать…»

Наталье хотелось расспросить Ольгу Владимировну и о челябинском провале и о Семене, но всякий раз, уже приподнявшись на лежанке и взглянув на Ольгу Владимировну, она не решалась заговорить.

Ольга Владимировна сидела, низко опустив голову и закрыв глаза. Казалось, она сидя спала крепким сном.

И Наталья снова ложилась, снова натягивала на плечи шаль и снова прислушивалась к пугающим шагам в коридоре.

Так пролежала она до рассвета.

Лампочка на потолке погасла, и в сером тумане начали светлеть беленые кирпичи стен.

Наталья села на нарах. Кругом, вялые и угрюмые, поднимались женщины. Начинался тюремный день. Нигде не было слышно разговоров, и в движениях женщин, убирающих с нар свои постели (пальто, шубы и головные платки), чувствовалась какая-то непонятная торопливость, словно они ожидали, что вот-вот случится что-то и они не успеют собрать своих вещей. Во всех лицах было общее выражение тоски и тревоги, словно, очнувшись от сновидений, все женщины вновь переживали все то, что пережили в первый день заключения.

Ольга Владимировна сидела на краю нар и расчесывала волосы. Наталья подвинулась к ней и спросила:

— Нет, — сказала Ольга Владимировна, — я его не знала, но разве это имеет какое-нибудь значение… Это наше общее горе…

— Общее горе… — повторила Наталья. — Я понимаю… Но вас он не знает?

— Нет, — сказала Ольга Владимировна. — Наверное, он меня не знает.

— А ее? — Наталья говорила шепотом, чтобы не услышала седая женщина, которая эту ночь дежурила на «телеграфе».

— Лидию Ивановну? Может быть… — сказала Ольга Владимировна.

— Почему она сказала: «…боюсь понять…»

— Она прежде была в Челябинске, потом жила здесь, и, может быть, он знал ее.

Наталья обернулась. Лидия Ивановна, стоя на коленях, свертывала пальто, служившее ей постелью, и аккуратно разглаживала на нем складки.

— Значит, ее знали и в Челябинске? — спросила Наталья, но Ольга Владимировна не ответила.

В замочной скважине щелкнул ключ, дверь камеры отворилась, и за дверью раздался сипловатый голос:

— Выходи на оправку.

Две женщины — дежурные по камере — подняли тяжелую парашу и вынесли в коридор. И вслед за ними одна за другой потянулись заключенные.

Надзиратель, постукивая ключом по железной двери, считал проходящих.

Когда после умывания Наталья вместе со всеми вернулась назад в камеру, она снова увидела надзирателя. Поставив ногу на скамью, он стоял у короткой стороны стола и, улыбаясь, оглядывал женщин.