Восстание

Еще ничего не понимая, но уже предчувствуя беду, Никита протиснулся вперед и увидел лежащую на двух составленных вместе скамьях Анну Тихоновну.

Она лежала навзничь, со сложенными на груди руками, и глаза ее были закрыты. Густые тени шевелились на впалых щеках. Около губ запеклась кровь, и они казались черными.

У головы Анюты, прилепленная к скамейке, горела скривившаяся свеча, и талый воск крупными каплями падал на доску.

В стороне на табуретке, сгорбившись и подперев голову руками, сидел Тихон Гаврилович. Он посмотрел на Никиту пустым отчужденным взглядом и сказал:

— Я в стайке коню сено задавал, слышу — стукнуло… Вбежал в избу, а Анюта на полу лежит — убили… В окно он стрелил…

При каждом слове веко правого слезящегося глаза Тихона Гавриловича подергивалось, и он морщил лоб, будто силясь вспомнить что-то очень важное, что непременно нужно было сказать.

— Вот и убили Анюту… К чему же это? А?

Никита смотрел в мертвое лицо Анны Тихоновны, слушал слова Пряничникова, знал, что Анюта убита, что ее нет больше, знал, но не мог поверить. Он снял шапку, уронил ее на пол и, не подняв, шагнул ближе к скамьям.

Воск со свечи все капал и капал, растекаясь дрожащей белесой лужицей.

Никита, не отрываясь, глядел в мертвое лице Анюты. Он не видел, что происходит вокруг, не слышал ни шагов, ни шепота толпящихся у входа крестьян. Все звуки в его сознании смешались в сплошной все нарастающий гул, похожий не то на далекий церковный перезвон, не то на свист ветра в бурю.

Догорающая свечка оплывала, шипя и потрескивая. Рядом, непонятно кому, говорил Пряничников:

— Вот и убили… К чему же это? А?

Никита все глядел и глядел в мертвое лицо с удивительно четким строгим профилем и с черным от запекшейся крови ртом. Вдруг он почувствовал, как кто-то крепко сжал его руку. Он обернулся.

Рядом стоял Лукин. В сторонке какой-то сивобородый старичок силился поднять с табуретки Тихона Гавриловича. Крестьян в избе уже не было, и только три древние старухи деловито расстилали на полу ржаную солому.

Лампа на столе горела очень ярко, и пробитое окно было заткнуто тряпицей.

— Пойдем, — сказал Лукин.

— Куда? — спросил Никита.

— Пойдем, нужно отсюда уйти. Сейчас с ней останутся только эти женщины. Видишь, уводят даже Тихона Гавриловича…

Никита посмотрел на солому и вдруг с удивительной ясностью представил себе, как старухи здесь, на этой самой разостланной соломе, станут обмывать то, что прежде было Анютой, потом оденут в самое нарядное ее платье и положат на стол, в ожидании пока сколотят гроб.

— Пойдем, — повторил Лукин и протянул Никите поднятую с пола шапку.

Они вышли на крыльцо. Небо опять, как вчера ночью, было усеяно разгорающимися к морозу звездами.