Восстание

Нагих понял, для чего пришла старая Василиса на Обсерваторскую улицу и для чего она бросилась прощаться с мнимым сыном.

— Наталья, помоги ей… Пойди помоги… — крикнул он и кинулся в толпу заключенных.

«Вот она, эта минута… Вот она!.. — Василий что было сил работал плечами, протискиваясь к Берестневу. — Вот она!..»

Впереди, прямо перед собой, он увидел лицо человека в кавалерийском тулупчике и рядом испуганные девичьи лица. Потом он схватил за руку спешащего навстречу Берестнева и, как маленького, потащил вон из колонны.

Опять на мгновение он увидел человека в кавалерийском тулупчике и услышал его негромкий голос:

— Спокойно, спокойно, товарищи… Спокойно… Никому не бежать, только никому не бежать…

В голове колонны раздались выстрелы. Может быть, это стрелял для острастки старший конвоир.

— Посторонним выйти за цепь… Выйти за цепь… — закричали солдаты. — Стрелять будем!..

Снова в голове колонны раздались револьверные выстрелы, и Василий услышал надсадный крик старшего стражника:

— Штыками их коли, штыками… Очищай улицу…

Испуганные провожающие ринулись к тротуарам. Людской поток подхватил Василия с Павлом, вынес за канаву, закружил и прижал к забору.

Перед глазами Василия мелькнуло лицо Натальи.

— Мы к Тимофею пойдем… К Тимофею… Слышь, Наташа… — крикнул он, порываясь к Наталье.

Наталья обернулась, хотела что-то ответить, но новая волна людей оттеснила ее и понесла куда-то в сторону.

— Наташа! — крикнул Нагих, но голос его потерялся в шуме побежавшей толпы.

Сгрудившись в узком пространстве между канавой и забором толпа билась, ища выхода, пока кто-то не догадался открыть калитку ближайшего дома.

Опять людской поток закрутил и понес Василия с Павлом.

Они опомнились только во дворе незнакомого дома за каким-то дровяным полуразвалившимся сараем.

С улицы все еще доносился гул толпы.

— Бежим, — сказал Василий, и они побежали к забору соседней усадьбы.

Василиса Петровна не понимала и не могла сразу припомнить, как она очутилась в маленькой комнате на чужой постели, в совсем незнакомом доме.

Все тело у нее болело, как после тяжелых побоев, и перед глазами стоял красный туман. В этом тумане расплывались и фотографии, висящие на стене полукругом, и растопыренные косачьи хвосты под фотографиями, и подвешенная к потолку керосиновая лампа с четырехугольным металлическим абажуром, и лицо какой-то девушки, низко склонившейся над постелью.