Восстание

Я непременно к Павлу Никитичу заеду, — проговорил Никита и вспомнил, как Косояров, прося о дочери, сказал ему: «Не ровен час…»

— Пойду коня запрягу, — сказал Прокоп Митрич и, накинув шубу, вышел из избы.

Никита поручил Фоме Нехватову присмотреть за белоногим Жеребчиком и вышел во двор вслед за Прокопом Митричем.

После света горницы ночь показалась ему особенно черной. Луна еще не всходила. Звезды в вышине горели сверкающей изморозью.

У навеса звонко похрустывал снег под ногами Прокопа Митрича, который уже заводил лошадь в оглобли.

— А морозец знатный будет, — сказал он. — Вызвездило, что твое рождество. Дохи, однако, взять надо.

Никита помог Прокопу Митричу запрячь лошадь и остался около саней, пока тот ходил в избу, чтобы снарядиться в путь.

Вернулся Прокоп Митрич, одетый, как ямщик, и принес с собой запасную собачью доху.

— Ложись на сено-то, да дохой ладом укройся, — сказал он, бросая в сани доху. — Тепло будет, как на печи… До заимки спать можешь, умаялся за день-то…

Никита лег в сани, положил рядом с собой драгунку и тепло укрылся дохой. Однако спать ему не хотелось. Он лежал, глядя на звезды, которые разгорались все ярче. Прямо над головой, в зените, голубым светом искрилась Полярная звезда и под ней широким ковшом раскинулась Большая медведица.

Прокоп Митрич оправил на лошади шлею и, ввалившись в скрипнувшие сани, взялся за вожжи.

Полозья саней тоненько, как пересвистывающиеся суслики, запели по наезженной дороге. Из труб изб вместе с дымом неурочно затопленных печей вылетали искры, и на снег ложились розоватые блестки.

Отъехав от околицы села с полверсты, Прокоп Митрич с Никитой перевалили через холмы, подступившие к самой Куваре с востока, и деревенские огни тотчас исчезли. Впереди лежала темная и тихая степь.

При свете звезд неширокая проселочная дорога была едва приметна. Лошадь, подгоняемая морозцем, шла ровной рысью и пофыркивала от студеного воздуха.

Никита лежал в санях, не чувствуя холода, и смотрел в небо. Оно все ярче и горячей светилось бесчисленным роем звезд, как бы кружащихся и плывущих куда-то.

Только сейчас, здесь, в степи, пришло к нему то ощущение победы и покоя, которое обычно испытывает всякий воин после удачного сражения, когда отгремят последние выстрелы и вдруг наступит та удивительная тишина, в которой слышно даже биение собственной крови. И все ему теперь казалось простым и счастливым: и Павел Никитич осилит рану и его дочь Лена найдется.

Прокоп Митрич причмокивал губами и присвистывал, веселя лошадь.

Пение полозьев убаюкивало, и причмокивание Прокопа Митрича напоминало Никите детство, какую-то давно позабытую зимнюю дорогу.