Восстание

Казалось, он уснул на козлах и не правил лошадью, а лошадь по собственной воле бежала, куда ей вздумается, и даже не бежала, а едва трусила, поминутно спотыкаясь.

— Далеко ехать-то еще? — нетерпеливо спросил Платон Михайлович.

Извозчик обернулся и отер кулаком замерзший сизый нос.

— Далеко до гостиницы, спрашиваю?

Извозчик протянул кнутовище в сторону углового каменного дома.

— Вот ресторан, тут напротив и гостиница.

«Лучше сразу к гостинице не подъезжать», — подумал Платон Михайлович и сказал:

— Давай к ресторану.

— К ресторану, говорю, подъезжай. С такой ездой кого хочешь голодом уморишь…

— Чего это? Езда обыкновенная, — сказал неторопливый извозчик и подвернул к ресторану.

Платон Михайлович вылез из саней, расплатился с извозчиком и, прислушиваясь к визгу настраиваемых в ресторане скрипок, оглядел улицу.

На противоположной стороне, под фонарем над широким подъездом, красовалась огромная ярко намалеванная вывеска: «Гостиница для приезжающих». Ни у подъезда гостиницы, ни на улице возле ничего подозрительного приметно не было.

Платон Михайлович подождал, пока извозчик отъедет, пересек улицу и, войдя в подъезд, неторопливо отворил тяжелую дверь, обитую войлоком и черной клеенкой.

В вестибюле, прямо против дверей, у лестницы с красной ковровой дорожкой, громоздилось огромное чучело матерого бурого медведя. Медведь стоял дыбом, растопырив и протянув вперед лапы, словно благословлял входящих в гостиницу. Пасть у него была разинута, и на белых клыках болталась, свисая к груди, жестяная с сургучной печатью кружка для сбора пожертвований в пользу увечных воинов.

Рядом с медведем стоял швейцар в черной ливрее, обшитой золотыми галунами. Он был маленький, с голым, собранным в кулачок лицом и с седыми космами волос, спускающимися на позолоченный воротник ливреи.

Все это сразу увидел Платон Михайлович с удивительной отчетливостью, все до самых мелочей, и сейчас же подметил пристальный и, показалось ему, пытливый взгляд старичка, по привычке глуховатых людей склонившего голову набок.

— В тринадцатом номере дома? — спросил Платон Михайлович.

— Как же-с, дома. Второй этаж налево. Проходите, — сказал старичок швейцар и опять пытливо посмотрел на Новоселова.

«Наверное, наш», — подумал Платон Михайлович. От его внимательного взгляда не укрылось едва мелькнувшее в глазах старика чувство товарищеского расположения.

«Конечно, наш… — думал он, подымаясь по лестнице. — Да и вряд ли иначе дали бы явку сюда…»

В коридоре второго этажа было полутемно, однако Платон Михайлович сразу нашел тринадцатый номер и постучал в дверь.

— Войдите, — ответил голос из-за двери.