Запретные воспоминания

Отпросился у родителей отмечать Новый год вместе с одногруппниками, уехал в деревню всего-то в десяти километрах от города, а ночью на грузовике вся компания отправилась по льду реки на другой берег, на дискотеку.

Петровского, как маменькиного сынка, посадили в кабину, к водителю, остальные ехали в кузове, а потому, оказавшись в воде, выплыли. Водитель тоже смог спастись, а сын Марии Степановны так и остался под водой – заклинило пассажирскую дверь. Было это в далеком 1997 году, после чего Петровские остались вдвоем. И никогда за все минувшие годы Мария Степановна вслух не говорила Радецкому, что относится к нему как к сыну.

Он вдруг впервые подумал о том, что она уже не молода и не совсем здорова. С работы Петровская не уходила, потому что не хотела сидеть в четырех стенах, да и ощущать свою нужность ей было крайне важно. Больница, куда она пришла сразу после медучилища, была единственной ее записью в трудовой книжке, и этим летом должно было исполниться пятьдесят пять лет с того дня, как она пришла сюда работать. Радецкий втайне от всех собирался устроить по этому поводу большой торжественный праздник, но, даже зная о круглой дате, не допускал мысли о почтенном возрасте Марии Степановны и связанных с этим возможных проблемах.

Она даже в пандемию не прекратила ходить на работу, стойко перенесла коварную болезнь вместе с мужем и снова засновала по больнице, железной рукой наводя порядок в отделении кардиохирургии, где работала старшей медсестрой. При виде ее дородной фигуры Радецкому всегда становилось как-то спокойно на душе. Петровская была маяком стабильности в бурном море житейских проблем. Он снова наклонился и поцеловал ей руку.

– Пойду я работать, Мария Степановна.

– Идите, Владимир Николаевич, как что узнаю, сразу расскажу.

Он вернулся в свой кабинет, который стерегла скучающая Анечка – уходя, Радецкий не взял ключ, и она не могла удалиться, оставив помещение без присмотра.

– Можешь идти домой, солнышко, – сказал он.

В привычное ласковое обращение он не вкладывал ни капли интимности, и секретарша это знала. Все молодые сотрудницы для него были «солнышками», это была просто фигура речи, позволяющая персоналу смотреть на своего главного врача с обожанием. Он был жестким руководителем, но не тираном и не деспотом, разгоны устраивал исключительно за дело, при этом никогда не переходя на личности, зато за хорошую работу хвалил искренне, от души и прилюдно, отчего мотивация вырастала в разы.

Оставшись один, он вызвал к себе начмеда, чтобы выслушать отчет обо всем, что произошло в больнице за день. Затем сделал несколько телефонных звонков, подписал пачку документов, вываливавшихся из пухлой папки, особенно внимательно изучил платежки, отложив в сторону несколько, требующих уточнения.