Ворожея

— Мамка, а тут змея! — мальчик указал на Милаву.

— Перестань! Что ты говоришь такое? — даже ускользающий свет не сумел скрыть запылавшие щеки вдовицы. Милава про себя подивилась прозорливости постреленка. Уж она-то ведала, о чем тот говорил. — Прости его, девица. Он… Просто он…

— Не такой, как все, — закончила за Домну Милава. — Садись и ты: в ногах правды нет.

На какой-то миг женщина замешкалась, но потом все ж присела.

— Зачем пожаловала? Иль беда у тебя какая приключилась?

— Гедка, ну перестань, то не твой платок, не трожь.

Мальчик убрал руки, но очей с голубой тряпицы не отвел. Милава ничего не сказала.

— Пришла у тебя прощения просить, — сказала Домна и заплакала.

— Что ты! Не надобно слезы лить. Ни в чем ты предо мной не повинна, — заволновалась Милава. Но женщина зарыдала пуще прежнего. Точно много лет копила в себе блестящие капли, а нынче пришла пора всех их на волю выпустить.

— Повинна! Еще как повинна! Но… но, — заикалась плачущая вдовица, — не желала я тебе худого, уж поверь.

— Да что ж такого случилось-то? — никак не могла взять в толк ворожея. — Уж не напутала ли ты чего?

Вдовица замотала головой.

— Гедка! Ну, погляди на него! Что с ним делать, ума не приложу, — малец стягивал сено поближе к голубому платочку. — Вот потому-то я так и поступила. Моченьки не было боле терпеть, как над ним все село потешается. Кажный ребенок то каменюку метнет, то палкой отходит. А он все равно к ним тянется, точно мотыль на огонек. Иные взрослые и те мимо не пройдут: то оплеуху отвесят, то словом недобрым кинут. А он только глядит на всех с радостью да добром на гадости отвечает, — уже стихшие слезы снова потекли по щекам. Милава осторожно дотронулась до натруженной ладони женщины. — Прежде, покуда еще муж мой жив был, так на Гедку никто глядеть косо не решался. А нынче… Я ведь тоже не вечная. Помру, что с ним станется?

— Ну-у, рано тебе еще об том мыслить, — попыталась утешить вдовицу ворожея.

— Погодь, милая девица, — Домна промокнула слезы рукавом. — Сейчас ты узнаешь и не захочешь больше меня утешать. Это ведь я тебя по голове стукнула и папарать-цвет отобрала.

— Ты? — изумилась Милава.

— Я, — опустила очи Домна. — С вечера сына в хате заперла, а сама пошла папарать-цвет искать. Уж сила-то чародейная должна была подсобить его разуму просветлиться. Сама не сыскала, зато тебя с ним углядела. Прости меня, девица. Я думала, что ты — ведьмарка, оттого не жалела о содеянном. А выходит, и тебе зло учинила, и Гедке помочь не сдюжила. — Вдовица тяжко вздохнула.

— Зачем же принуждать светлеть то, где и так ни единого пятнышка, ни серости не имеется? — Милава улыбнулась и погладила мозолистую руку, женщина несмело подняла глаза. — Гедка твой в селе, а то и на сотни саженей вокруг, и так самый разумный.