Воронцов. Перезагрузка

Стук топоров, визг пилы, приглушённые переговоры мужиков — двор наполнился звуками созидания. Митяй крутился между мужиками, то подавая инструменты, то просто подставляя плечо там, где нужна была помощь.

До ночи дом, пусть не кардинально, но преобразился. Ставни стали плотно прикрываться — их смазали жиром, чтобы петли не скрипели и действительно защищали от ветра. Щели законопатили мхом, который Митяй натаскал из леса. Запах струганной древесины смешался с дымком из печи — Митяй растопил её, сказав, что сырость нужно выгнать из дома.

Крыша больше не напоминала решето — новые доски легли ровно, соломенная кровля была подправлена, местами заменена и укреплена. При чем мужики, не спрашивая старосту, брали солому именно из его стога, из которого мы не так давно наполняли с Митяем матрасы. Дверь тоже поправили и она не грозила упасть в любой момент.

Ветер гулял по чердаку под обновлённой крышей и теперь это был не свист сквозняков, а мягкое, почти уютное дыхание дома. Я почему-то думал о теплице, о тех семенах, которые мы посадили. Наверное, через неделю должны взойти уже первые ростки.

Сумерки опустились на Уваровку, будто старуха накрыла деревню выцветшим платком. Тени от изб вытянулись до самого леса, словно чёрные пальцы, тянущиеся к зарослям ольхи и берёзы. Воздух стал гуще, насыщеннее — вечерняя прохлада смешивалась с дымком из печных труб, создавая особую атмосферу покоя и умиротворения.

К нашему двору подошли несколько жён мужиков, которые трудились у меня в избе. Пришли не просто так — с горшками, укутанными в домотканые полотенца, с плетёными корзинами, из которых выглядывали краешки каравая.

Запах ударил в нос раньше, чем я разглядел, что там было в горшках. Дымчатый аромат тушёной репы, смешанный с луком и какими-то незнакомыми травами. Дух ржаного хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. Сладковатый пар от печёной свёклы, который заставил слюнки потечь непроизвольно. А ещё что-то мясное — наверное, солонина или сало, томлённое в русской печи до золотистой корочки.

— Боярин, мы тут ужин принесли. Милости просим! — застенчиво улыбнулась дородная женщина окрасившись в легкий румянец.

Она ловко расставляла глиняные миски на грубом столе, который мужики сколотили из остатков досок.

— Харчи-то простые, не барские, но от души, — добавила она, не поднимая глаз.

Мужики уже закончили работы и толпились вокруг, переминаясь с ноги на ногу. Видать, ждали приглашения от меня. Усталость читалась в их позах — опущенные плечи, медленные движения, но в глазах была какая-то особая теплота. Они смотрели на накрытый стол с тихим удовлетворением людей, которые знают цену честному труду и простой еде.