Гордая птичка Воробышек

Чертов старик! Я по-прежнему для него продукт гребаного тщеславия и забавы! Осталось построить киностудию и снять меня в роли подросшего оборвыша-сироты Хон Гиль Дона, на потеху себе и многочисленной свите.

– Понимаешь, кажется, твой брат и отец… Они думают… Думают, – девчонка хмурит лоб и утыкается взглядом в мой подбородок, – что мы вместе. Представляешь? И я не знаю почему.

– Тем лучше, Воробышек. Пусть так и будет.

– Да? – моргает она, и я устало замечаю:

– Да. Тебя это смущает?

Птичка отводит глаза и неопределенно пожимает плечом:

– Ну, в общем-то, не очень.

– У нас сложные отношения в семье. Я давно живу предоставленный самому себе, поэтому никто и не побеспокоил тебя в моем доме. В дом отца я несколько лет назад зарекся ступать ногой. Возможно, ты сочтешь это глупостью, но понятным тебе книжным языком поясню, раз уж я сегодня для тебя почти средневековый герой, а ты почти дама сердца. Вернувшись сегодня сюда за тобой после двух лет отсутствия, я заявил на тебя права. Так что здесь для всех все понятно.

– Ничего себе! – изумленно ахает Воробышек и смотрит на меня не отрываясь, словно впервые видит. – Точно Средневековье! – качает головой. Я вижу, как ей неудобно от моих слов, она отворачивается, вновь рассматривает манеж и говорит: – Значит, отношение к людям в твоей семье построено на принципиально-классовых соображениях? Ровня – не ровня, достоин внимания или нет?

– Что-то типа того.

– Понятно. А ну и пусть! – неожиданно выдает и вдруг вновь становится сама собой. Прогоняет из глаз хмурь, складывает руки на ограде и утыкает в них подбородок. Спрашивает задумчиво, проводив взглядом всадника на гнедом жеребце, развернувшего коня под самым нашим носом. – Илья, а ты действительно умеешь вот так, как он? Умеешь держаться на лошади, как настоящий всадник?

– Умею, птичка.

– Покажешь? – тут же вырывается у нее и сразу же за блеснувшим за стеклами восторженным взглядом следует виновато-смущенное: – Конечно, не сейчас и не сегодня, я все понимаю… Но очень бы хотелось посмотреть.

Я не привык идти в поводу чужих желаний, это не в моих правилах. Но отказать таким ждущим и верящим в чудо глазам Воробышек, похоже, не в силах. Она моя брешь. Неожиданная брешь в броне, которую я ковал много лет. Почти все годы, что себя помнил.

– Не при них, – только и говорю, и она тут же легко соглашается:

– Хорошо. Тогда пошли отсюда, – с неохотой отступает от ограды и вдруг с тревогой смотрит на мою расстегнутую на груди куртку. – Ой, Илья, я совсем не подумала! Ты же, наверно, порядком замерз?

* * *"

"На нем лишь тонкий джемпер, джинсы, ботинки и черная кожаная куртка с воротником стойкой, небрежно распахнутая на груди.