Вонгозеро

Через два километра впереди показался мост, за которым город сразу же закончился; вместе с ним закончились и военные в респираторах, и бронированные машины, и белые плакаты с черными буквами и восклицательными знаками — и только сразу за мостом одиноко торчал последний, самый лаконичный из всех, с одним-единственным словом.

«УДАЧИ!» — было написано на нем.

* * *Уже осталась позади и Тверь, и две небольшие деревни, промелькнувшие одна — слева, вторая — справа от шоссе, закончились покрытые снегом поля, снова начался лес — а мы все молчали. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, я смотрела на проносящиеся мимо темные деревья и пыталась представить, надолго ли удалось отложить катастрофу тем, кто остался, и что будет причиной ее начала; что случится раньше — закончится топливо, необходимое тем, кто проезжает мимо, или продовольствие для тех, кто укрылся в городе; сколько времени продержатся плотные, неприступные сейчас кордоны, как скоро защищающие эти кордоны военные начнут задумываться о том, стоит ли охранять то, что в любом случае обречено, покинут свои посты и повернут свое оружие против тех, кого только что защищали? А может быть, ничего этого не случится, потому что поток бегущих по этой дороге людей и машин захлебнется и иссякнет; и волна, которую мы так отчетливо чувствуем сейчас у себя за спиной, обмелеет настолько, что так и не сможет опрокинуть возведенную перед ней стену, и тогда этот небольшой город останется — островом, центром, и укрывшиеся в нем люди смогут переждать самое страшное и потом, постепенно, вернуться к нормальной жизни.

— Ты не спишь, Аня? Надо спать, — произнес вдруг папа, прерывая мои мысли, — мы не спали двое суток — ни я, ни ты, если мы оба будем таращиться в темноту, рано или поздно нам придется остановиться и заночевать, а это очень глупо, когда два водителя в машине."

"Он был прав, но спать не хотелось совсем — может быть, потому, что я и так слишком много спала в эти несколько бессмысленных недель, которые мы провели, ожидая неизвестно чего, и мне до смерти надоело спать, ни в чем не принимать участия, быть бесполезным статистом, — а может, благодаря короткому отдыху, который я позволила себе перед Тверью. Я посмотрела на него — выглядел он неважно. Ему шестьдесят пять лет, подумала я, он не спал сорок восемь часов, а до этого полночи провел в машине, добираясь к нам из-под Рязани, сколько он еще выдержит этот темп — прежде, чем у него сдаст сердце или он просто заснет за рулем?

— Давайте-ка сделаем по-другому, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе моем не было слышно обеспокоенности, — вы поспите сейчас, а я поведу.