Вонгозеро

.

Рация, которую папа Боря пристроил на кожаный подлокотник между нашими сиденьями, замигала и захрустела — и в ней немедленно раздался Сережин голос, как будто он говорил уже какое-то время:

— …не едет почти на этом говне. Не знаю, что там у Леньки за солярка была, надеюсь, что не летняя, хорошо бы по дороге заправку найти работающую, как думаешь, пап, реально?

Пока он говорил, сквозь шипение и помехи я услышала музыку — Сережа всегда убавляет звук, когда пользуется рацией, но оказывается, ее все равно слышно, — и тонкий голос мальчика, слов которого разобрать было невозможно; я увидела его лицо в заднем стекле автомобиля — наверное, он стоял на коленях на заднем сиденье машины и тянул руку, чтобы стереть испарину со стекла, но не дотянулся и просто стал смотреть в нашу сторону; а рядом — светловолосую голову его матери. Я видела только ее затылок, она не поворачивалась, но, вероятно, что-то сказала мальчику, потому что было слышно Сережу:

— Оставь его, Ир, пусть сидит, как хочет, ехать далеко, ему будет скучно.

Я подавила желание помахать мальчику рукой — он все равно не увидел бы меня, и нащупала правой рукой микрофон — прежде чем его успел взять папа Боря, чтобы поговорить про заправки."

"— Милый, — сказала я, — нам, наверное, стоило бы Леню взять в кольцо — он без рации, пусть лучше между нами едет. Ты его обгонишь или я?

Сережа молчал всего несколько секунд — потом сказал коротко «давай я» и начал маневр, не споря и не говоря больше ни слова, потому что я никогда просто так не звала его «милый», это слово было паролем, которым я не пользовалась часто, прибереженным на крайние случаи, придуманным для тех, кто всегда замолкал, когда мы входили в комнату, полную людей, и переводили взгляд с него — на меня и обратно, а после подходили ко мне на балконе, когда я закуривала сигарету, и спрашивали — «ну как, все хорошо у вас?», для тех, кто ждал от нас откровений и жалоб, потому что должны же они быть — откровения и жалобы; а еще это слово нужно было нам самим, потому что женщина, сидящая сейчас на заднем сиденье его машины, всегда говорила гораздо больше слов, когда была недовольна, — я знаю, он рассказывал мне, и я готова была бы отдать правую руку, только чтобы не сделаться на нее похожей, и потому всякий раз, когда мне переставало хватать воздуха среди людей, которые меня не любили, я говорила «милый, может быть, поедем домой?» всего один раз и улыбалась, и голос мой звучал нежно, и тогда он смотрел мне в лицо — внимательно — и сразу же вставал, и мы уезжали; браво, милый, ты так хорошо меня знаешь.