Вонгозеро

Игорь меня зовут, — тут он сделал было движение, словно собирался протянуть Сереже руку, но потом передумал и оставил обе руки вверху, — там, в машине, моя жена и две дочки и родители жены. Мы из Череповца едем, нам просто переночевать надо — мы с дороги заметили колею и дом с трубой, окна у вас темные, я снаружи не разглядел, что он занят, а потом подошел поближе и машины ваши увидел. Поищем другой теплый дом, вон их тут сколько, — и он опять улыбнулся."

"Несколько секунд было тихо, а потом папа, стоявший позади, сделал шаг вперед — так, чтобы попасть в луч Сережиного фонаря, и произнес:

— Ну вот что, Игорь. На этой улице всего два теплых дома, и оба уже заняты. Давай-ка, ты проезжай чуть вперед, там снег не очень глубокий, вы должны проехать. Мы здесь прямо на следующей линии видели сразу несколько домов с трубами, выбирай любой. — Он показал направление, и незнакомец, проследив за его рукой, благодарно кивнул. Заметив, что он не двигается с места, папа продолжил: — Ты руки-то опусти, ладно. И иди уже, твои там тебя заждались, наверное. Завтра будем знакомиться.

Человек в аляске, назвавшийся Игорем, снова кивнул и сделал движение, чтобы уйти — мы молча смотрели ему вслед, — но затем остановился и оглянулся еще раз:

— А много вас?

— Нас-то много, — тут же отозвался папа настороженно, — давай, иди, не задерживайся.

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал тот, — поселок большой, места всем хватит.

Он успел сделать шагов десять, когда папа еще раз окликнул его:

— Эй, как тебя, Игорь! Что там, в Череповце?

В этот раз человек в аляске не стал оборачиваться, а просто остановился, смотря себе прямо под ноги, словно разрезанный пополам лучом света — видно было только его спину и мохнатый широкий капюшон; несколько секунд он просто стоял так, не двигаясь, а потом негромко бросил через плечо:

— Плохо в Череповце, — и шагнул в темноту.

В натопленном доме к нашему возвращению царила тихая паника — дети были одеты, Ира с Наташей сновали вокруг, поспешно запихивая вещи в брошенные на кровати сумки; в дверном проеме, ведущем в дальнюю комнату, стоял Леня, тяжело опираясь об косяк — бледный, в испарине, но тоже одетый, а рядом с ним, на полу, на корточках сидела Марина и зашнуровывала ему ботинки. Когда мы вошли, все они замерли и посмотрели на нас.

— Отбой, — сказал папа с порога, — ложная тревога. Беженцы из Череповца, молодой парень с женой, дети у них с собой.

Марина бросила сражаться со шнурками Лениных ботинок и вдруг, обняв мужа за ногу, не вставая с корточек, беззвучно заплакала.