На волнах оригами

Выходила к ним в шикарном одеянии, сотканном из рассветов, и с венцом из листьев на аккуратно собранных медовых волосах, улыбалась загадочно, и пока ею любовались, доставала незаметно серп из засохших роз – срезать веселье и радость, но оставляя печали, сожаления и боль.

Осень всегда была для меня жнецом душ, но в этом году она особенно зверствовала, хоть и была краше прежнего. Ее лозунгом стали слова о расставании, а символом – экран телефона. Но все-таки как же она была хороша и как умопомрачительно пахло в Старом парке! Том самом, старинном, где мы с Антоном гуляли однажды. Летом Старый парк казался сказочным дивным лесом, где под каждым кустом – своя фея, но осень расставила все по своим местам: срезала иллюзии волшебства и вернула родовой усадьбе Болховицких былую величественность и пышность. Листопад еще почти не тронул деревья, а потому благородные пурпур и золото вперемежку с неунывающим зеленым обступали аллеи и дорожки, как почтительно склонившиеся слуги.

В Старом парке было умиротворяюще тихо.

– В последнее время у тебя очень плохое настроение, Антон, – осторожно сказала я, неспешно шагая вперед. А он держал меня за руку. – Ты высыпаешься? Нормально ешь?

– Дело не в этом, – живо возразил Антон, который – я уверена! – не соблюдал хотя бы что-то, напоминающее режим дня, и работал на износ. – Песня. Мне нужно написать песню. Одну нормальную чертову песню!"

"В серых глазах росчерком молнии сверкнула самая настоящая ярость. Или мне показалось?

– И в чем же дело? – спросила я.

Положа руку на сердце, можно было сказать, что писать песни получалось у Антона очень даже хорошо, хотя и крайне специфично. Как бы сильно я ни любила его голос, как бы ни восторгалась его слухом и умением подчинить музыку себе, я так и не смогла проникнуться творчеством группы «На краю». Впрочем, Антон и не настаивал на этом. Лишь изредка посмеивался над моими музыкальными предпочтениями. Помнится, однажды он просматривал мой плей-лист, но к его чести, не комментировал, но смеялся, и это было обиднее.

– Не получается, – коротко сообщил Антон, и я услышала в его голосе не только злость, но и бессилие.

– Может быть, тебе лишь кажется, что не получается? – осторожно уточнила я. – Когда дело доходит до творчества, ты всегда к себе м-м-м… строг.

– Ты не понимаешь, Катя! – горячо воскликнул он. – Я могу написать с десяток дерьмовых вещей, но мне нужна особая песня.

– Это прозвучало очень пафосно, – хихикнула я. – Что за особая песня тебе нужна? Про очередного тихопомешанного?

Тропинин только головой покачал. За то время, пока он был в отъезде, прическа его поменялась, стала короче, с новой модной укладкой, и цвет волос постепенно приближался к более естественному.