На волнах оригами

– Надо быть человеком, – подняла умело подведенные глаза на водителя Ниночка, которая умела говорить нужные слова. Она любила играть эту роль милой барышни. – С большой буквы, имею в виду. Смелым и достойным. Умеющим отвечать за свои слова и поступки. Уверенным. Каждая девушка мечтает о таком человеке рядом.

– Ты прям своего Синего описываешь, – заржал, как всегда, не вовремя Сергей, вспомнив Келлу. – Капитан самец! Уверенный и достойный. Ты не злись, систер, – обернулся вдруг парень, почувствовав, как сверлит взглядом его затылок сестра.

– Ну что ты, милый, – проговорила она. – Я никогда не злюсь.

И пока Сергей о чем-то разглагольствовал, Ниночка молча достала из косметички маникюрные ножницы и аккуратно отрезала на модных, поставленных вверх, волосах пару клоков. Сергей ничего не заметил, а когда заметил, было поздно.

Когда машина почти доехала до бара «Три четверти», в котором Нинка условилась встретиться с приятельницами – такими же, как и она сама, гламурными девицами, ей позвонили.

– Что надо? – нелюбезно ответила она.

– Я же твой парень, чего ты такая неприветливая? – спросил весело Матвей. Слышно его было не слишком хорошо – на заднем плане играла музыка и раздавались голоса.

– Окстись, убогий, какой ты мне парень, – прошипела Журавль, с отвращением вспоминая тошнотворный поцелуй с этим больным болваном.

Стас в некотором недоумении прислушивался к ее телефонному разговору.

– Как грубо, Ниночка, – ничуть не обиделся он. – А ведь я звоню по делу.

– По какому такому делу?

– Помнишь, утром в лифте я обронил, дабы позлить твоего синеволосого дружка, что мои друзья ждут тебя сегодня в «Берлине» в девять? – спросил хитрым голосом племянник крестного.

– И?

– Догадайся, – хмыкнул Матвей.

У Нинки внутри вдруг все похолодело. И даже огонь вдруг превратился в синий лед.

Рыло… приехал? Ревнует? Победа, мать ее, победа!

В ее душе злодейски засмеялись тысячи голосов. На лице появилась полубезумная улыбка. И вдруг некстати вспомнилось. как целуется Келла: горячо, с тем самым напором, которому она может противостоять, не заботясь, как и где это происходит, видят ли это люди, и не соблюдая приличий, но все же по-своему нежно – с этакой дикой бережностью, искренней, пламенной. Хрупкой. Травящей душу.

Девушка решительно тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

Этот сукин сын – ее враг. Тот, кто потоптался на гордости. Унизил. А унижать себя Нина Журавль никому не давала права.

– Он приехал? – будничным тоном, боясь выдать свои эмоции, спросила блондинка.

Матвей лишь рассмеялся.

– Мы с друзьями будем тут до одиннадцати, – сообщил он. – Если решишь подъехать и подразнить парнишу, я буду ждать. Готов сыграть ту же роль, моя актриса.

Журавль позволила себе злорадную улыбку.