Волчья хватка. Волчья хватка – 2

Он посчитал ее подделкой, снятой на свалке металлолома, свезенного с поля боя; он был уверен, что у русских нет и не может быть оружия, способного растирать в пыль танковые колонны, – это достигалось лишь при применении ядерного оружия, над которым тогда работали американцы. Рузвельт решил, что присланный фильм – хорошая мина Сталина при плохой игре, поскольку считал дни и ждал другую кинохронику – немцев, гуляющих по Красной площади.

Он был уверен, что так и будет, но получил из Москвы еще одну ленту, снятую группой Хитрова во время Сталинградской битвы. Гудериан, шедший на выручку армии Паулюса, попал в вакуумную воронку или черную дыру, потеряв за несколько минут около сотни танков с бензозаправщиками, запасом боепитания и всем тыловым обеспечением. Подготовленный к удару бронированный кулак, способный, по оценке военных экспертов, протаранить любое кольцо окружения, натолкнулся на невидимую стену и сгорел за час до команды к началу действия. Присланные кадры на сей раз впечатляли, поскольку сосредоточенные в трех степных балках танки, вернее, то, что от них осталось, еще дымились, и взрывались по неизвестной причине рассыпавшиеся из грузовиков снаряды.

Устроить подобную иллюминацию у Сталина не хватило бы ни сил, ни средств, да еще камера будто специально вглядывалась в символику и маркировку остатков немецких машин. Тогда Рузвельт посчитал, что танки Гудериана напоролись на специальное минное поле, где вся земля в полосе движения бронетехники и тыла была нашпигована тротилом. Немцам просто не повезло…

И это было мнение не собственных экспертов; самая лучшая в мире американская разведка с великими трудностями добыла засекреченные немецкие материалы, касаемые поражения Рейха под Сталинградом.

В Тегеран Верховный привез ленту, снятую после Курской битвы. И даже не напугать ею хотел – предупредить, что с народом Магог и его князем следует вести открытую игру и не стараться переиграть втемную. И когда Верховный устроил индивидуальный показ фильма в своей миссии, реакция последовала совершенно неадекватная: Рузвельт обвинил его в жестокости и варварстве ведения войны."

"Теперь же, собираясь на Ялтинскую конференцию, он готовился более тщательно и взвешенно. И к тому было много причин, а одна из них угнетала более всего: беловежский Старец, как Верховный давно называл про себя Ослаба, по-прежнему отказывался от встречи, и чувствовалось, как вместе с победным ходом войны все больше отдаляется.