Волчье сердце

Он мог не приезжать сегодня и вовсе, мог придумать своему отсутствию правдоподобную причину, но не стал малодушничать, понимая, что для такого разговора, для той чудовищной правды, которую намеревался озвучить, никогда не найдется ни подходящих слов, ни удобного времени.

— Девочкам не нужно присутствовать при этом разговоре, — сказал он.

— А о чем таком ты хотел поговорить, что девочкам знать не нужно? — весело удивился Даниил.

— А мама сейчас тебе все объяснит.

— Что я должна объяснить, Янис?

— То, как ты со своим любовничком убила нашего отца.

Жанна Федоровна поднялась, чтобы налить чая, но, услышав слова сына, оперлась о край стола и безвольно осела на стул. Она как будто лишилась ног — вроде они есть, стояла на них, но не чувствовала.

— Ты и меня подозреваешь? Про Рыся спрашивал, теперь и до меня очередь дошла? Я предупреждала, что твои бесконечные поиски до добра не доведут.

— Да, я всю жизнь искал убийцу отца. Чтобы оправдать тебя... Чтобы найти другого убийцу — не собственную мать.

— Мама, что он говорит? — выдохнул Даня и посмотрел на нее.

— Твой брат сошел с ума, — ответила она.

Волнение заставило покраснеть ее щеки, голос стал ломким.

— Нет же, я в твердом уме и добром здравии, — Янис рассмеялся.

Мать повела себя так, как он и предполагал: принялась яростно все отрицать.

— Так удобно вышло, что все списали на заказуху, — обыденным тоном продолжил он, не двинувшись с места. — Никто не рассматривал другие версии, потому что у отца было слишком много врагов. А еще удобным оказалось, что Рысь забрал его тело из морга. Я уверен: ты об этом тоже знала. Может, сама ему это посоветовала. Все сложилось как нельзя лучше. Кроме одного, — тут он сделал внушительную паузу. — Меня. Был еще я, который все видел. Но тоже удобно забыл, да еще и онемел от шока.

С каждым его словом с лица матери будто спадала маска. Взгляд наливался невиданной злобой и ненавистью. Она уже не могла, — а может, не хотела — скрывать свои истинные чувства к сыну.

Он всегда чувствовал, что за ее подобострастным желанием ему угодить кроется что-то другое. Такое липкое и неприятное, от чего его всегда тошнило. Поэтому не любил навещать мать, не мог притворяться и лицемерить, делая вид, что не чувствует ее отношения. Только вот объяснить его он не мог.

— Я все время думал: что не так? Почему мы не можем нормально общаться? Даня ведь может. Вы встречаетесь, болтаете о разных пустяках, веселитесь... А мы с тобой даже поговорить спокойно не можем.

Даня хотел что-то сказать, — у него даже рот приоткрылся, — и не мог. Сидел безмолвно, с выражением ужаса и гадливости на лице. Он все еще не верил. Человек ведь так устроен. Мы до последнего будем отрицать правду, которая приносит нам боль.