Вокзал Техас – Луизиана

– Марк, братец, я так давно тебя не видел, заходи. Дай я обниму тебя!

Марк не стал сопротивляться, а, наоборот, потянулся к брату, чтобы обнять в ответ. Они не виделись несколько недель, и заметно было, что Твен скучал. Марк по нему тоже, но он не любил ездить к брату, потому что ему не нравились разговоры о прошлом, которые приводили к слезам Твена. Взгляды на жизнь у них были такие разные, а споры случались настолько горячие, что со стороны казалось, что ещё немного и будет драка. Но всё всегда заканчивалось примирением, смехом и поцелуями со стороны Твена.

– Я до твоего прихода стоял и размышлял, что давно не брал в руки краски и кисти. А ещё вспомнил, как нарисовал портрет мамы в детстве.

– Да, именно тогда твой талант художника как раз и проявился. Я помню тот портрет и те эмоции, которые возникли, когда я увидел маму впервые. Она была точно такой, какой была в моём сне. Но я давно не видел этот рисунок. Не знаю, где он может быть, наверное, потерялся…

– Я думаю, он не потерялся. Я думаю, мы его оставили.

– О чём ты говоришь, где оставили?

– Да ты что, Марк, совсем ничего не помнишь? Я лежал в психушке, в которую ты меня запихнул, и то всё помню.

– Ну, не начинай, Твен, я запихнул тебя туда для твоего же блага. Твои приступы становились с каждым днём всё серьёзнее, ты перестал контролировать себя и свои действия. Я боялся, что ты однажды уйдёшь и больше не вернёшься.

– Да, хорошо. Я понял твои мотивы. Может, ты и прав, но ты не лежал там и не знаешь, как это?

– Да, не знаю. Может, просветишь меня? – начал выходить из себя Марк.

– Не нарывайся, хоть ты и тренируешь спортсменов, дать тебе в нос я сумею! – крикнул Твен.

– Извини, брат, покипятился. День сегодня не задался с самого утра, – и тут Марк вспомнил, что оставил женщину в своей квартире, которую не хотел больше видеть.

– Так о чём это я говорил? Да… о портрете нашей матери, который написал. Так вот, я думаю, что мы оставили его в Льюисвилле, в Техасе, когда уезжали оттуда несколько лет назад.

– Не знаю, Твен, мне кажется, мы его брали с собой. Я помню, как положил рисунок в прикроватную тумбочку. А потом… не помню…

– Подожди, Марк, надо хорошенько подумать, это, чёрт побери, важно! – Твен начал судорожно ходить по комнате, вцепившись себе в волосы.

– Успокойся, Твен, успокойся, прошу тебя, это же просто рисунок.

– Ты дурак? Это не рисунок, а портрет нашей матери, понимаешь ты это или нет? Фотографий её у нас нет, свидетелей, кто знал её, у нас нет. Где она – мы не знаем! Жива ли она – мы не знаем! Нашего отца убили в день нашего рождения, и кто убийца – мы не знаем! А ты просишь меня успокоиться?!

 —Твен, братец, тише, тише… Откуда столько мыслей и как давно ты с ними живёшь?

– Достаточно! – Твен сел на диван и посмотрел на потолок.