Японская война 1904. Книга третья

А там и японцы, увидев неладное, с радостью бы ускорили свой эксперимент с интервенцией 1918 года… В общем, Линевич был строг, был справедлив — пусть это потом и стоило ему опалы в Санкт-Петербурге — и тем удивительнее выглядели сейчас его претензии.

— Николай Петрович, я ведь знаю, за что на вас Хорунженков ругается, — медленно ответил я. — Вот только я же когда-то у вас служил в 1-м Сибирском, и сейчас, оглядываясь в прошлое, я могу с уверенностью сказать, что вы совсем не такой. Если надо, построите всех в один ряд и розгами мозги вправите, но если причины нет, то вы же, наоборот, защищать будете. И солдат, и местных… Так какая у вас причина меня проверять, ваше высокопревосходительство?

— Умными вы стали, Вячеслав Григорьевич, — Линевич махнул рукой и откинулся на спинку своего стула. — Слухи про вас начали ходить, что вы на врага можете работать. Инородцев привечаете и защищаете, своих русских людей вниманием обходите.

— Из-за медалей? — стало интересно мне.

— Ясное дело, нет. Они — только повод, а вот в чем причина, вы, уверен, знаете даже лучше меня.

— Но вы этим наветам не верите?

— Стал бы я с тобой говорить, если бы верил, — Линевич усмехнулся, переходя на доверительное «ты». — Ты ведь изменился, стал умнее, талант в себе нашел, и где раньше прятал… Но в чем-то все тот же: все в лоб говоришь. Раньше-то я думал, это простота от дурости, а как оказалось, в тебе всегда стержень был.

— А вот одним спасибо ты не отделаешься! — голос Линевича неожиданно стал резким и суровым. — Борешься за свою самостоятельность, за то, чтобы сражаться, как считаешь нужным — борись. Но армию в это вмешивать не смей! Понял меня?

— Понял! — ответил я и уже про себя выдохнул.

Вот и сработал последний план Куропаткина. Он, когда я рассказал ему про свою идею с медалями, сразу сказал, что сам Линевич такое не пропустит. Ни сам, ни Алексееву не даст воду мутить. А вот если все будет сделано до его появления, то отнесется с пониманием. Вот и пришлось поспешить.

— Больше ничего не замышляешь? — Линевич смерил меня взглядом.

— На прием у французов сегодня вечером хочу прийти с японкой, — мне пришлось поделиться информацией, а то, зная Николая Петровича, прямую ложь он не простит.

— Любишь ее? — вопрос генерала чуть не поставил меня в ступор.

Но тут он сам хохотнул, словно над удачной шуткой, а потом поднялся из-за стола и крепко обнял меня. Я сначала не понял, за что, но тут генерал искренне поблагодарил меня за Ляояон, за то, что не дал ославить русское оружие. А дальше мы дружно забыли про политику и занялись обсуждением того, как именно будет лучше всего отправить в пекло 2-й Сибирский, чтобы и мозоли никому не топтать, и дело сделать.

Вышел я из кабинета Линевича довольный и им, и собой только через два часа.