Князь поневоле. Большая война

Я выглянул — по дороге шатаясь шли человек двадцать в австрийских мундирах, но с повязанными на рукавах красно-белыми лентами. Чехи.

— Где ваши офицеры? — крикнул я им по-немецки.

Старший, широкоплечий фельдфебель, горько усмехнулся:

— Один повесился в сарае. Другого… — он сделал выразительный жест рукой у горла, — мы сами.

Разведчики принесли ошеломляющие новости: за ночь без боя сдались три полка — 14-й Чешский стрелковый, 33-й Далматинский и даже 8-й Венгерский гонвед, считавшийся элитой.

— Они просто бросают винтовки и уходят, — докладывал капитан Грубер, мой разведчик. — Целыми ротами идут по дорогам на запад. Австрийские патрули пытаются останавливать — получают пулю в лоб.

Я подошёл к окну. Внизу, на деревенской улице, толпились человек сто — смесь русских мундиров, легионерских нашивок и австрийских шинелей с оторванными погонами. Чехи и словаки обнимались с моими бойцами, кто-то уже пел на ломаном русском.

— Сколько их? — спросил я, не отрываясь от зрелища.

— Только за сегодня — не меньше трёх тысяч, — ответил Семён. — А по всему фронту…

Он не договорил. Не нужно было. Империя Габсбургов умирала.

Не в бою, не с оружием в руках — она рассыпалась как трухлявое бревно, изъеденное изнутри. Ещё вчера могучая армия, державшая в страхе половину Европы, сегодня превратилась в толпу деморализованных дезертиров.

Я взял свежий рапорт из штаба фронта. Цифры поражали: за последние 72 часа австро-венгерская армия потеряла без боя 112 000 человек — почти пятую часть всего состава. Часть дезертировала, другая перешла в открытое противостояние с габсбургской армией.

— Они стреляют по своим, — прошептал я, читая донесение о расстрелянной австрийцами чешской роте. — Боже, они начали гражданскую войну в собственных окопах…

Семён молча положил передо мной новую телеграмму. Венгерские части по всему фронту отказывались подчиняться. В Трансильвании хорваты перебили немецких офицеров и перешли на сторону румын. В Галиции украинские стрельцы сдавались русским целыми батальонами.

Я закрыл глаза. Передо мной вставали образы: вот австрийский генерал в отчаянии стреляет себе в висок. Вот чешские солдаты вешают на штыки портрет Франца-Иосифа. Вот толпы дезертиров бредут по разбитым дорогам, топча ногами императорские штандарты.

— Сколько ещё продержится этот фронт? — спросил я вслух.

Семён достал из кармана потрёпанную газету. На первой полосе кричал заголовок: «ВЕНГРИЯ ПРОВОЗГЛАСИЛА НЕЗАВИСИМОСТЬ».

— Думаю, он уже продержался дольше, чем сама Австро-Венгрия, — сказал он тихо.

Я вышел на крыльцо. Где-то далеко на западе, за дымом горящих городов, рушилась империя, которой не стало места в новом мире.