Воин-Врач IV

Киту?

Развернув этот непонятный лист, он буквально впился, вгрызся зрячим глазом в строчки странных символов, начертанных с одной стороны. Ни я, ни Всеслав этого алфавита не знали. Буквы были похожи одинаково и на глаголицу, и на грузинские, и на армянские, и на индийские, виденные как-то по телевизору — и одновременно не похожие ни на один из известных нам языков.

— Я, Крут, сын Гривня с Руян-острова, приветствую тебя, Всеслав, сын Брячислава, на землях твоих предков, вечная им память, — начал читать Буривой, склонив голову по-птичьи, чтобы лучше видеть одним глазом."

"— Семеро старших радовались, узнавая о твоих деяниях и победах. Они читали море и полёты птиц над ним, следили за облаками и звёздами, слушали скалы. Ими велено было вручить тебе чур Святовитов, ибо признан ты достойным. Стань же вторым, но не последним в череде великих вождей родной земли, кто сможет слушать и слышать волю Богов, нести её людям своим и хранить Честь и Правду меж ними. Я буду рад назвать тебя братом и поднять с тобой кубки во имя веры и правды, чести и мира, которым суждено всегда искать и находить защиту у сильных и мудрых. Да хранят тебя Боги, Всеслав!

В повисшую над столом тишину хотелось ткнуть пальцем. Была полная уверенность в том, что она спружинит, оттолкнёт его назад, как плотный густой студень. Народ переводил взоры с волхва на статуэтку и великого князя, и глаза их застывали, будто прикованные к нему торжественным интересом.

— Прими чура, княже, как просил брат твой Крут, приславший волю Богов и Семерых старших, что умеют слышать и читать её лучше всех в мире, — казалось, Буривой сам не верил в то, что говорил. И если Крут был хоть и легендой, но живым человеком из плоти и крови, то про семёрку верховных волхвов сказывал ему давным-давно без уверенности даже Ладомир, который-то уж точно знал на свете совершенно всё.

Чародей осторожно, вежливо даже, протянул руки и начал сводить их, собираясь принять дар очередного непонятного, но широко известного в северных землях, родственника. И тут свечение, испускаемое фигурой, стало заметно ярче. А потом от её поверхности протянулись навстречу ладоням тонкие серебристо-синие змейки молний, как на неизвестной пока клетке Фарадея. Волоски на пальцах, кистях, запястьях и предплечьях князя поднялись дыбом, и белые искорки запрыгали меж ними. Похожее бывает, когда в темноте стягиваешь через голову свитер из шерсти с синтетикой. До которой отсюда было ещё дальше, чем до Фарадеевых опытов с электричеством.

Но движения Всеслав не замедлил ни на миг, даже увидев перед глазами некстати вынырнувшую из моей памяти табличку со своевременным и сакраментальным: «Не влезай! Убьёт!».