Воин-Врач IV

— Бог, создавший нас по образу и подобию Его, не одобряет беспричинных злобы и жестокости, но поощряет терпеливых и мудрых. Я верю, что не допустит Он неправды и на этот раз.

В глазах гордых горцев заблестело подобие заинтересованности. Дворня и Гнатовы будто бы случайно успели за два этих неполных дня пересказать и выдумать друг дружке множество леденящих душу историй о княжьих судилищах, где кровь лилась рекой, а преступников после родные матери опознать не могли. Если вообще оставалось, чего опознавать.

— Наставника Кузьму мне! — повысил голос Всеслав, и он раскатился, отразившись от стен, надо всем двором.

Пока спешил к крыльцу Кузя в сопровождении своих «шкидовцев», пионеров-октябрят, двое старших из которых подхватили тренера под руки и фактически несли на плечах, Зураб собрал шампуры с углей и сложил на большое блюдо. А сам встал на шаг левее от шеренги единоплеменников. И весь вид его выражал одновременно готовность понести наказание и презрение к смерти. А поодаль остановился, наверное, чтоб стол да друзей не забрызгало. Этот русский князь, говорили, врагов да преступников целыми, или хотя бы из двух частей, оставлял редко.

— Славный Кузьма, мой верный воин и старый друг! — дожимал гипнозом Чародей. — Ведомо мне, что вышел у тебя раздор с гостями от южных гор, с тёплого берега Русского моря. Ринул тебя их воин Зураб, торя путь своему старшине Арчилу. Вышло так, что вину свою гости признаю́т полностью и готовы искупить её. Коли понадобится — и жизнями своими.

Грузины свели брови, став и вовсе одинаковыми, но ни слова, ни движения не допустили.

— И ты, и я, и каждый здесь помнит клятву мою, закон русской земли: каждому, поднявшему оружную руку на одного из нас, одна награда — смерть!

Голос Всеслава на многоголосую песню горцев не походил ничуть. И если и разбивался, то не более, чем на два: его и мой. И уверенность в нём была только в том, что говорилась им святая и единственно возможная правда. Затвердели челюсти и скулы гостей, явно уже попрощавшихся и друг с другом, и с родными горами и лугами.

— Но я прошу тебя подумать, наставник Кузьма. Вдруг ты не так сильно обиделся на толчок древком, по незнанию совершённый? Вдруг сможешь простить вину храброму воину во имя дальнейшей дружбы наших народов?

Напряжение повисло в воздухе. Парень, тот самый Митроха, что давеча придумал неожиданное лебединое дефиле голяком, сжал локоть учителя, чутко уловив почти незримое движение брови воеводы. Тот друга чуял, как никто другой, и понимал, что княжья речь ещё не завершена. А Кузька после травмы вдаль почти не видел.