Во власти (не)любви

И Джина, подняв к комиссару лицо, как ни в чем не бывало, говорит:

— Теперь порядок, — и улыбается одной из ослепительных улыбок светской дивы княжества Вайорика, ради которой мужчины горы были готовы свернуть.

У него нет ни единого шанса не поддаться на провокацию.

Вацлав неотрывно смотрит на ее губы, и Джин пронзает радостное возбуждение. Кажется, она целую вечность не испытывала этих эмоций, эмоций предвкушения поцелуя, и они пьянят похлеще крепкого алкоголя, но осознание того, кто перед ней, мгновенно заставляет Джин протрезветь. Сейчас он вопьется в ее губы, а затем опрокинет на только что застеленную постель и сделает с ней то, чего она не хочет, чтобы он делал. Но он сделает это, не слушая ее возражений, сметет двенадцатибалльным штормом, подомнет под себя, подчинит, раздавит…

— Спасибо, Джина, — вместо этого всего говорит комиссар с господскими интонациями вежливой снисходительности и, даже не взглянув, делает ей знак покинуть комнату."

"И она выходит, охваченная яростным, злобным чувством уязвленного самолюбия! Вацлав Кнедл удержался от поцелуя, а, значит, остался равнодушным к ее чарам! Неужели она действительно настолько подурнела в этой поганой республике?

ГЛАВА 9.2

Быстро сбежав по ступенькам лестницы, Джин скользнула в ванную, расположенную на женской части дома и, сдернув осточертевшую косынку, придирчиво принялась рассматривать себя в зеркале. Пожалуй, она стала немного худее, а под глазами залегли тени, но в остальном все так же Джина Моранте, которая с легкостью кружила головы мужчинам высшего света.

С тех пор, как она здесь, то полностью потеряла связь с внешним миром. Юбки в Догме не читают газет и книг, не смотрят телевизор, не пишут и не получают писем. Константин и Элизабет Леоне наверняка делают все для ее освобождения, вот бы получить от них хоть весточку, это так поддержало ее сейчас!

А что, если нет? Что, если Леоне предали ее так же, как и Делили, и для ее спасения не делается ровным счетом ничего?

Прошло больше двух месяцев, как она в Догме, и с тех пор не видела ни единого просвета… Два месяца — не такой уж и маленький срок…

Неужели это теперь ее судьба? Неужели она окончательно превратится в человека и, как настоящая чернавка, так и проживет свой век в готовке, уборке, чистке ненавистных кастрюль? Неужели больше никогда в жизни не наденет красивое платье, не почувствует на себе восхищенный взгляд мужчины, не выпьет крови или шампанского?

Неужели это унизительное рабство — навсегда?

Джин притронулась к своему отражению и покачала головой.

Все так же прекрасна… И почти не изменилась за эти пять лет… Так какого черта он не поцеловал ее? Джин так изголодалась по ласке, что ответила бы даже на его поцелуй.