Во власти (не)любви

Верх-вниз, вверх-вниз, трение плотной текстурной ткани о ее кожу, казалось, раздражало каждое нервное окончание полуобнаженного тела…

— Расскажи, как хотел меня, Вацлав, — прошептала она, закусив нижнюю губу, и, расстегивая аккуратно застегнутые пуговки рубашки, припала губами к его сошедшему с ума пульсу на сонной артерии. — Расскажи… Теперь мне действительно стало интересно…

И все — она смело могла себя поздравить, потому что раздражающий самоконтроль Вацлава Кнедла разлетелся вдребезги. Он просто забрал ее. После стольких лет наконец-то забрал все, что ему причиталось. Забрал с лихвой.

Черным шелком застелена ночь. Каждый вдох переплавлен в небо. В сладострастных стонах зацелован каждый звук. И долгожданная дрожь вторжения проходит по телу, отправляя сознание в иные, неизведанные пределы, где скрещиваются их тела, скрещиваются судьбы. И подчиняясь дивной ритмике пленительных движений, Джин рвется ему навстречу, как будто всю свою жизнь стремилась стать с ним единым целым.

И словно в насмешку, на периферии сознания чей-то голос, похожий на голос Надин Делиль, едва слышно произносит: «Дура! Ты могла раньше…». Но она раздраженно велит голосу сгинуть, и есть только Вацлав Кнедл — его чувственные губы, трепетные руки, и его красивое обнаженное мужское тело, восхищающее в тяжелом размахе неизвестного ей до этого чувства обожанья.

Но даже на том пике, куда он ее вывел, на головокружительной высоте, в сладких судорогах подступающего оргазма Джин снова услышала это обидное «Дура…» и лишь его имя, которое она в упоении простонала, помогло заглушить насмешливый внутренний голос.

Его радужная оболочка были ясной. Призрачно-серый туман ушел, сгинул, как не бывало. Из устремленных на нее глаз Вацлава смотрела бездна. И кончая, Джин сорвалась, рухнула в небо над этой бездной, успев затянуть за руку и его…

А потом падала и падала снова, каждый раз думая, что это в последний раз. Но каждый раз Вацлав возвращал ее, возвращал снова и снова…

— Я боюсь твоего дядю, — негромко сказала Джин, когда небо над Догмой стало окрашиваться в светло-розовый, неподобающе нежный для этой республики цвет. — Кажется, он положил на меня глаз и хочет увезти.

Могла ли она подумать пять лет назад, что будет, разморенная, лежать на груди обнаженного Вацлава Кнедла, крепко переплетя с ним пальцы рук?

— Если что-то такое у него и промелькнуло, то сейчас, скорее всего, он об этом забыл, — отозвался Вацлав, перекинув ее волосы с одного плеча на другое. — Свою безопасность Пий ставит превыше всего. И комфорт, разумеется. Иногда он, правда, с ним перебарщивает, и комфорт переходит в невиданную роскошь.

— Комфорт? — удивилась Джин.