Во тьме веков

Харрингтон крепко сжимал оружие: в правой руке пистолет, в левой — абордажную саблю. Указательный палец он держал подальше от курка, чтобы случайно не выстрелить и не всадить в самого себя пулю, как глупец. Еще два пистолета торчали у него из-за пояса, справа и слева. У каждого из сидящих за ним моряков было по два пистолета и мушкеты, а у ног лежали абордажные сабли.

Вспыхнуло жерло кормовой пушки. Харрингтону показалось, что ему не удастся воспротивиться порыву скорчиться, уменьшиться в размерах, став не больше своей шляпы. Но он сосредоточился на борту вражеского судна и обнаружил, что может заставить себя сидеть прямо. Тут до него долетел грохот орудия. Отдаленный, словно доносящийся с лун Юпитера.

— Раз… два… раз… два…

Есть ли на свете что-либо прекраснее грохота пушки, только что выстрелившей в вас ядром? По воде разносится гул, а вы все еще живы. И уверены, что четыре фунта железа пролетели мимо, не переломав ваших костей, не повредив лодки и не искалечив товарищей.

— Вот последний залп, который дала эта штуковина, — пробормотал кто-то в шлюпке.

— Хотелось бы верить, — ответил ему другой голос. — Если, конечно, эти негроистребители не научились кой-чему у мистера Терри за последние полчаса.

Вторым высказался Бобби Докинс — бывалый моряк, разменявший четвертый десяток, известный обезьяньей ловкостью и саркастическими комментариями, которыми сопровождал все происходящее. Докинс вызвался первым после того, как Харрингтон удвоил приз.

Вдоль лееров работоргового судна выстроились вооруженные люди. Эмори пробежал глазами вдоль ограждения, отмечая особо свирепые или грозные лица. Когда он начал снимать сам, то желал получить оружие в состязании с Дживой, но теперь думал иначе. Ему очень хотелось обладать своей, личной записью происходящего — наподобие любительского видео, которое снимает турист. Конечно, выполнена она будет не столь профессионально, как у Дживы, но будет именно его личным взглядом на мужество предка.

Когда шлюпка оказалась на расстоянии пятидесяти ярдов, защелкали мушкеты работорговцев. Харрингтон надеялся, что они попусту растратят несколько пуль, но при виде первых вспышек его вновь передернуло от желания спрятаться. Всем остальным было чем заняться. Матросы гребли. Терри управлял рулем. А капитану оставалось быть мишенью.

Следовало бы сказать что-то ободряющее своим людям, но в голову Харрингтону не приходило ни единой фразы. Разум был словно чистый лист. Боялся ли он? Может, именно о таком состоянии говорят «впал в оцепенение»?

Работорговцы подтолкнули к лееру двух африканок. Матросы отступили в сторону, а их место заняли чернокожие.

— Свиньи, — прокомментировал Докинс. — Чертовы свиньи. Малодушные трусы. Ублюдки.