Грех во спасение

На хороводы она и при Глафире не ходила, а после ее смерти – тем более парней не привечала, и не только потому, что были они прилипчивы и нахальны, особенно казаки из конвойной команды, за себя она постоять умела, а оттого, что еще в марте углядела стройного и красивого парня, оттуда, «из Расеи», но не смела подойти первой, и если бы не тот случай на источниках... Заглянули в ее душу темные Антоновы глаза, да и забрали девичье сердце в полон на вечные времена...

Васена и Маша одновременно в разных концах Терзи вздохнули и перекрестились, не подозревая, что мысли их самым странным образом совпали и текли какое-то время в одном направлении. Живое сердце к живому льнет. А где оно, это сердце, чтобы отозвалось и забилось так же сильно, как бьется и трепещет в смятении взволнованное женское сердце?..

29

– Барыня, барыня! – Истошные крики Лукерьи оторвали Машу от грустных мыслей. – Смотрите, какая дура идет!..

Она подняла голову и увидела, что над дальними сопками и Аргунью вольготно разлеглась, недовольно ворчит и тяжело ворочается сытым, раздобревшим телом, ну чисто купчиха на перинах, громадная пепельно-серая туча. Она утратила былую черноту, налилась свинцом, подернулась по краям белесой дымкой. В глубине ее что-то грохотало, утробно урчало и сыто отрыгивало. То и дело бледные вспышки пронизывали ее нутро, точно чья-то гигантская рука то зажигала свечу, то мощным выдохом гасила дрожащее пламя.

– О Матерь Божья! – вскрикнула Маша и со всех ног бросилась на помощь Лукерье, срывающей выстиранное поутру белье с веревок, протянутых через двор.

Неестественная, гнетущая тишина повисла над поселением. Замерли все звуки, словно притаились в испуге перед надвигающимся бедствием. Замолкли птицы, и лишь ласточки продолжали лихорадочно метаться на фоне тучи, как будто исполняли древнейший ритуальный танец. Куры, оживленно квохтавшие перед этим в своем закутке, раскрыв, точно от непомерной жары, клювы, устремились к курятнику. Дворовая собачонка Хватайка забилась в конуру. Даже мухи, с яростным жужжанием бившиеся о стекло на веранде, упали на подоконник и застыли там в странном оцепенении, едва шевеля лапками и крыльями...

Только-только успели женщины с полными охапками высохшего белья взбежать на крыльцо, как легкий порыв ветра пронесся вдоль улицы, всколыхнул травы, заставил затрепетать листву, закрутил пыль и мусор на дороге в тугую спираль, ударился грудью в приоткрытую калитку, и она захлопала, заколотилась, как будто чья-то нога принялась бить в нее с размаху, и с каждым разом все с большей и большей силой.

Следующий порыв был уже шквальным, с пылью, густо замешенной на угольной крошке и копоти, принесенной с завода.