Грех во спасение

Мохнатые сосенки-подростки и тоненькие девчушки-березки, белоствольные, с жидкими растрепанными косичками ветвей, словно выбежали навстречу и застыли на месте, не желая возвращаться обратно в хмурую тишину, – под солнышком, на ветру, в компании полевых цветов, куда как веселей и интересней! Здесь и разнотравье богаче, и простору больше, а воздух – хоть ковшиком черпай и пей себе на здоровье. Сюда с берега Аргуни залетают стрекозы, а возле цветов вьются с жужжанием увальни-шмели и звенят юркие пчелы.

Поляна сплошь заросла желтой «куриной слепотой» и бледно-голубой полевой геранью. Маша осторожно, чтобы не затоптать нечаянно, обошла куртинку жарков и молча подивилась их необыкновенной красоте: ну точь-в-точь солнечный зайчик, шалун и озорник, прилег отдохнуть в тенечке, разленился и остался среди этих шелковых, ласковых трав навечно.

Тропка вьется, бежит по крутым косогорам, огибает огромные камни и стволы деревьев: медно-красные – сосновые, серовато-бурые – лиственничные, белые с черными подпалинами – березовые! Нога то скользит по сухой хвое, то проваливается в мох, то шуршит в прошлогодних листьях, прошитых тонкими иголочками новорожденной травы: весна только-только пробилась под эти сумеречные своды.

То и дело тропа скрывается либо в кустах багульника, густо усыпанного мелкими жесткими листьями и нежно-сиреневыми цветами, либо в пышных зарослях папоротника. Неделю назад Маша и Антон помогали Прасковье Тихоновне солить в бочке молодые папоротниковые барашки. Хозяйка уверяла, что китайцы почитают их за лакомство, и вправду, если поджарить их потом на масле, вкуснее грибов получается."

"А тропа тем временем миновала хрупкие кусты жимолости и вывела Машу и Прасковью Тихоновну на высокий утес. Из-под него как раз и бьют горячие ключи. Поднимающиеся снизу пары одели камни в ржавую плесень с не очень приятным запахом. Здесь, на утесе, на ветру, эти запахи не так ощутимы, к тому же отсюда открывается чудесный вид на окрестные сопки и сам поселок, до которого по прямой версты три, не более.

Маша приложила ладонь к глазам. Заводской пруд, широкий у запруды и уходящий узкой горловиной в распадок, как голубое треугольное зеркало, врезан в зеленую рамку берегов. По пологому скату противоположного берега протянулись улицы заводской слободки с крохотными издалека избами и уже зазеленевшими пятнами огородов. Казачьих домов с утеса не рассмотреть, их скрывает край сопки. Но хорошо видны площадь, на которой с одного ее края поблескивает золочеными куполами церковь, с другого – распахнула призывно двери лавка местного купца Шевкунова, а с третьего – темнеет громада острога.