Внук сотника

 – Всем спать! А завтра, чтоб все как один, с платочками… И махать!

На следующий день, опохмелившись, дед принялся собираться на торг, как в дальний поход. Несмотря на то, что большая часть необходимого уже была закуплена через Никифора, а то и у него самого, дед велел запрячь сани, рассчитывая, видимо, затовариться так, что в руках все не унести. Но сразу заняться покупками не пришлось – народ толпами валил к берегу Струменя, торг быстро пустел, по всей видимости, намечалось какое-то неординарное мероприятие.

Никифор окликнул кого-то из знакомых, коротко переговорил с ним и вернулся с известием:

– Кого казнят-то? – заинтересовался дед.

– Скоморохов давешних. Двоих – девку и старика, того-то, которому Михайла пол-уха отсек, Илларион с собой взял – дорогу указывать. А этих князь головой выдал епископу, за колдовство.

– Ну, пошли, посмотрим, что ли. Все равно торговли сейчас никакой не будет.

На льду Струменя стояли два столба, обложенные дровами, осужденные были уже здесь – привязанные к столбам. Старик стоял прямо, прижавшись затылком к бревну и глядя куда-то поверх голов собравшейся толпы, а девка обвисла на цепях: то ли была без сознания, то ли ослабела от допросов, наверняка сопровождавшихся пытками. Приговор уже зачитали, теперь осужденным что-то говорил священник. Вернее, пытался говорить – девка никак на окружающее не реагировала, а старик плюнул в монаха и отвернулся.

Девка, до ног которой добрался разгорающийся огонь, страшно закричала.

– Деда, пойдем отсюда.

– Нет, ребятки, слушайте, как живой человек в огне кричит, вам воинами быть, еще не раз такое услышите. И не дай бог вам услышать, как свои так кричат… Хотя, если вороги, так тоже не легче… Ох, мать честная!

Старик, до которого тоже дошел огонь, не закричал, а запел:

Толпа притихла. Голос у старика оказался мощным, слова разносились над берегом реки, перекрывая истошные вопли девки.

В толпе начали раздаваться женские причитания, а чей-то мужской голос вдруг подхватил языческую песнь:

Монах замахал руками, указывая княжеским дружинникам на толпу, запрудившую берег реки. Пламя накрыло старика с головой, голос его умолк, но где-то среди людского скопища несколько мужских голосов продолжали:

Мишка вдруг с изумлением услышал, что и дед Корней едва слышно выводит речитативом:

– Деда, дружинники идут, услышат!

– Плевать! Наши прадеды с этой песнью Царьград на щит брали, а теперь цареградские псы за нее на костер ставят! Эй, ты! Сюда смотри, задрыга, с тобой княжий сотник говорит! Чего распихался? Ты бы с половцами так воевал, а то нашел, на кого переть – на баб!

Ретивый дружинник, разглядев золотую гривну, в спор вступать на всякий случай не стал, а двинулся в сторону, все так же покрикивая и пихая народ древком копья.