Последний ученик да Винчи

В зал ввалилась шумная толпа туристов — все те же немцы, громко выяснявшие, куда подевался герр Шульц. Экскурсовод, безуспешно пытаясь перекричать их, принялся рассказывать о похоронных обрядах древних египтян.

И тут Маша заметила, как от группы туристов отделилась стройная женщина в длинном платье из светлого льна.

Если бы не светлые волосы, она была бы очень похожа на ту брюнетку, которой накануне в кафе передали дневник профессора Магницкого.

Парик, сообразила Маша.

Она легонько толкнула Старыгина:

— Вижу, — вполголоса отозвался реставратор. — А вы уже научились выражаться, как героиня шпионского боевика!

— Не отвлекайтесь… а что это она делает?

Женщина в светлом парике подошла к урне, стоявшей в углу зала, огляделась по сторонам и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, бросила в урну пластиковый пакет.

Через секунду ее уже не было в зале.

Маша, мгновенно забыв о хороших манерах и правилах конспирации, выскочила из-за витрины и устремилась к урне. По дороге она едва не сбила с ног экскурсовода, который громким, хорошо поставленным голосом вещал:

— Эта статуя устанавливалась на носу погребальной ладьи фараона, чтобы освещать ему путь в подземное царство мертвых…

Маша подлетела к урне и выхватила из нее пакет под изумленным взглядом экскурсовода.

Это был обыкновенный пакет из итальянского супермаркета. Разглядывать его содержимое было некогда, и Маша устремилась в соседний зал, по углам которого возвышались статуи из черного полированного гранита.

Только спрятавшись в нише за одной из этих статуй, Маша заглянула в пакет. Там, как она и надеялась, находилась потрепанная тетрадь — дневник ее деда профессора Магницкого.

Маша спрятала ценную находку обратно в пакет и выглянула из своего убежища. Из соседнего зала к ней быстрой походкой приближался Дмитрий Алексеевич.

Старыгин спустился по ступенькам и открыл дверь кофейни. Маша опасливо последовала за ним.

Внутри было полутемно, накурено и шумно. В воздухе стоял густой запах табака, крепкого кофе, пряностей и еще чего-то сладковатого, смутно знакомого. Из динамиков, закрепленных над стойкой бара, сладкий голос восточного певца тянул бесконечную надрывную мелодию, в которой то и дело звучало неизбежное «хабиби». За стойкой полусонный толстый араб терпеливо выслушивал исповедь подвыпившего завсегдатая. Судя по виду этого последнего, он не слишком строго соблюдал заповедь пророка, запретившего своим последователям употреблять спиртное. В дальнем углу маленький смуглый старичок с огромными усами курил кальян, мечтательно полузакрыв глаза, за соседним столиком трое мужчин в белых рубашках с закатанными рукавами играли в кости.