Вихри враждебные

Он доверился австрийцам, обещавшим России помочь добиться права свободного прохода русских кораблей через Черноморские проливы, в обмен на признание аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. При этом переговоры велись настолько тайно, что сам факт их ведения не был известен даже императору Николаю II. Итог был закономерен – Австрия, получив обещанное, тут же забыла о том, что она обещала Извольскому. Россию в очередной раз макнули в дерьмо, оставив ее в одиночестве перед Тройственным союзом, в то время как союзники по Антанте предпочли отойти в сторону и сделать вид, что ничего не случилось.

После «дипломатической Цусимы» Извольский был лишен министерского поста и получил назначение послом в Париж, где немало сделал для консолидации Антанты и подготовки будущей мировой войны. Потом была революция. Оказавшись не у дел, Извольский обосновался во Франции, стал горячим сторонником интервенции войск Антанты в Советскую Россию.

Император Михаил, узнав обо всем этом, пришел к выводу, что человеку с такими «талантами» не место на дипломатической службе, и теперь дожидался лишь подходящего повода, чтобы выставить этого господина за дверь. Как говорится, вот и все об этом человеке.

Степан Осипович Макаров был человеком совсем иного склада. Он не любил подковерные политические игры и свою задачу видел во всемерном усилении военно-морской мощи России. Поэтому адмирал Ларионов, довольно сухо поздоровавшись с находящимся в состоянии глубокого недоумения и депрессии Извольским, с Макаровым, напротив, разговаривал с искренней теплотой и интересом. Ведь адмирал Макаров был не только известным флотоводцем, но еще и исследователем Арктики, а также судостроителем, автором проектов первых ледоколов. Были у Степана Осиповича, конечно, и свои заскоки, вроде проекта безбронных боевых кораблей или облегченных бронебойных снарядов. Но речь сейчас шла совсем не о том. Все же адмирал Макаров был ЛИЧНОСТЬЮ, с которой стоило считаться и которую требовалось уважать.

Чуть в стороне от адмирала Ларионова и его свиты, под белыми летними зонтиками стояли две принцессы: русская – Ольга, и британская – Виктория. Ольга легкими карандашными штрихами делала наброски красочного зрелища встречи кораблей эскадры в свой альбом, а Виктория фотографировала все происходящее подаренным ей еще в первый день появления на борту «Москвы» фотоаппаратом-мыльницей. За те четыре дня, что прошли с того момента, когда она появилась на эскадре, принцесса Виктория уже освоилась с обстановкой, перестала вздрагивать от громких звуков, хотя до сих пор повсюду появлялась лишь в обществе своей русской кузины.