Ветер в кронах

 — Сама понимаешь, я приду. Они, конечно, ни о чём не спросят, если я спать у костра останусь, но я не хочу этих ненужных… В общем, одеяла два. Раздевайся, ложись, как тебе удобно. Всё остальное, как договорились.

— Ты прямо как на собрании. Всё по протоколу, — улыбнулась Катя.

— Профдеформация — страшная вещь, — улыбнулся он в ответ. — Спокойной ночи! Мы редко видимся с друзьями. Я ещё посижу.

Он захлопнул машину. И Катя совсем немного поворочалась и уснула.

Проснулась она от холодного воздуха, когда Глеб открыл дверь. Ей показалось, что за окном серело утро, но может, именно показалось. Она заворочалась, устраиваясь поудобнее, уступая место его широким плечам.

— Прости, не хотел тебя будить, — прошептал он.

— Ничего, — и, как оказалось, самое удобное положение — уткнуться куда-то ему подмышку.

Глеб осторожно переложил Катю на своё плечо, подтягивая повыше через два одеяла, просто чтобы ей было удобно. И, кажется, так и держал всю ночь, пока она спала. И, кажется, впервые пропустил свою утреннюю тренировку.

Катя проснулась от пения какой-то одинокой птицы. Она заливалась монотонно и самозабвенно, повторяя одну и ту же трель с одной и той же интонацией с нескончаемым упорством. Катя не открывала глаза, слушая, но знала, что Глеб тоже уже не спит.

— Как тебе кажется, о чём она поёт? — спросил он.

— Мне кажется, что-то вечное. Труд — лучшее средство от тоски.

Птица снова просвистела, точно попадая в предложенный Катей стихотворный размер, и Глеб засмеялся.

— Нет, я не настаиваю. Можешь придумать что-нибудь своё, — тряслась её голова на его груди. Катя покрутила затёкшей шеей, но расставаться с плечом Глеба не хотелось.

— А говоришь, у тебя нет талантов.

— Я, кстати, хотела тебе признаться.

— Да? — удивился он. — В чём?

— Правильнее было бы спросить, когда. Но раз уж такая возможность представилась. В общем, помнишь, я говорила тебе, что отец не хотел меня знать?

— И ты спросил меня: «Обидно?»

— Я ответила «нет». Так вот, на самом деле — мне обидно.

— Поэтому ты читаешь дневники отца?

— Ты заглянул? В мою тетрадь? — гневно подняла она голову.

— Должен же я был проверить, что ты там сунула мне в бардачок, — хитро улыбнулся Глеб.

— Чёрт! — Катя схватилась за нестерпимо заболевшую шею, и Глеб подвинул ей подушку, а сам лёг на бок.

— Так что там, с твоими обидами?

— А ничего, — развернулась она на спину. — Они остались. Боюсь, что это неистребимо. Хотя я, конечно, ещё даже к концу второй тетради не добралась, но туда, где дело идёт к моменту моего рождения, боюсь даже лезть.

— Ты знаешь, я сама тут нечаянно столкнулась с тем, что такое дети. Даже с самостоятельными можно с ума сойти, а что уж говорить про грудных.

— Это ты про свою воспитанницу?

— Это совсем другое. Опять же, все дети разные.