Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Отец Мариус, которому, чтобы сравниться с доннервальдским Титом, недоставало суровости, под нарастающую, как ветер, мелодию неторопливо прошествовал к лестнице, где ему под ноги бросилась толстая полуденная тень.

– Да будет благословен дом сей, – белая рука принимает у служки свечу с почти невидимым огоньком, – и да будет славен глава его в своем служении.

Все сидят, только Валентин поднимается, как того требует ритуал. Сверкают витражи, сверкает и словно бы шевелится мозаичный спрут. Тишина длится недолго, пару ударов внезапно заторопившегося сердца, священник ставит ногу на пандус, благородный герцог Придд садится, а орган заводит что-то вкрадчивое. На севере церковная музыка – и та своя.

– Да обратит Создатель, вернувшись, лик свой на обитель сию, и да возрадуется сердце его.

Величавая массивная фигура неотвратимо надвигается на всплывающего спрута, будто желая загнать чудовище назад, в пучину, мелодия становится громче, дымная горечь – явственней. Черные руки поднимаются вверх, вызывая в памяти нохского ворона, зеленые свечи, призрачных танкредианцев, и после смерти пытавшихся остановить беду…

– Да пребудет над миром сим, над королевством сим и над домом сим мир долги-а-а-а…

Руки-крылья неистово взмахивают и пропадают под жуткий крик, захлебывается орган, сбоку что-то мелькает… Арно и Валентин наперегонки мчатся к Рассветным вратам, кто-то истошно, будто и не в Васспарде, визжит. Исчез не только священник, исчез спрут, словно схватил жертву и уволок в свои глубины. Черные, разверзшиеся… Пол провалился? Открылся потайной колодец? Шум, вопли, на плечо давит что-то мягкое и тяжелое… Маргарита-Констанция. Обморок и, кажется, глубокий. Вскочивший Лукас бестолково квохчет, Клаус сорвался за Валентином, от вопящих куриц никакого проку, спасибо хоть закаменевший Питер тут.

– Питер! Питер, очнись! – руки нащупывают шнуровку, спасибо, узел простой, с Марианной было труднее. – Держи ее… Так, молодец…

5Дела шли, вернее – заканчивались, к полному маршальскому удовлетворению: хоть как-то организоваться «рыбьи» приспешники так и не смогли, прорваться сквозь цепи легкоконников и уйти никому тоже не удалось.

Драгуны терзали толпу анастасовцев, дробили ее, откалывая от общей кучи отдельные «куски» и тут же уничтожая их, пока парни Николетиса перехватывали то ли самых трусливых, то ли самых дошлых, пытавшихся пробиться из кольца. Те отбивались, пусть и яростно, но поодиночке или мелкими группами – а значит, были обречены.

От силы четверть часа, и все закончится, можно будет отправляться есть «вечер». Банде конец, а «рыбину» можно вздернуть и дохлой.