Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

 – Господа, я готов оказать мятежникам должное противодействие. Ручаюсь, им… то есть вам понравится.

– Вспоминаешь? – окликнул ехавший слева Алва. – Или все-таки думаешь?

– Сам не знаю. – Обитые стеганым белым атласом стены, овальный, инкрустированный самоцветами и перламутром стол, где сейчас все это? – Думал про надорские смерти и как-то добрался до Тайного Совета…

– Спасти стол Салиган не успел, – Рокэ чуть шевельнул поводьями, и Сона без возражений придвинулась к Проныре. – Мародеры из-за чудовищных дверей приняли Тайный кабинет за сокровищницу и пережили серьезное разочарование. Ответила, увы, обстановка. Несправедливо, но подобное не редкость.

– Да, там, пожалуй, был лучший из «Победителей дракона»… – Говорить о «звере» придется, но лучше сперва проводить Хайнриха. – Похоже, четверых тебе теперь не призвать.

– А четверо и не нужны. Если Бертрам прав, то Оллария, Эйнрехт и Паона рехнулись потому, что моя родня разнесла Агарис.

– Бертрам прав, должен же кто-то быть прав всегда.

– Кабиох с Создателем тебя в этом смысле не устраивают?

– А тебя?

– Спросил я, а ты услышал. Отвечай.

«Я сказал, а ты услышал…», «Я спросил, а ты услышал…», «Я просил, и он услышал»… Взялись же откуда-то эти формулы. Куда-то забрести, встретить нечто и проклясть, воззвать, потребовать… Если угадаешь, если спросишь первым, уцелеешь, а то и что-то получишь. Возможно.

– Если б Создатель всегда был прав, он бы лишнего создавать не стал. – Оллария, Эйнрехт, Паона… Росио сказал или проговорился? – У гоганов еще проще, они допускают ошибки если не самого Кабиоха, то сынов его. Но коль тех сынов оставил нам сам Кабиох, их ошибки падают на него, ибо ошибки детей падают на отцов, пока те живы и в силе.

– Бакра тоже ошибся, не подняв на рога прародителя бириссцев, про Абвениев и говорить не приходится. Вырыли колодцы, отлучились повоевать и сгинули.

– Да. – Четвертый не нужен, третий – ты, нужны еще двое. – У нас с тобой возвращаться пока получается лучше. До того дуба?

– Принято.

Сона срывается в карьер, Проныра за ней, бьют утоптанный, но все еще белый снег копыта, свистит и смеется ветер, несется назад, сметая годы, дороги, потери.

До того дуба! До той ели, сосны, оливы… До того каштана в Сэ… Скачка ради скачки, ради счастья, чтобы ощутить крылья, чтобы отбросить все, кроме мчащейся рядом вечности. Тебя нет, и ты есть, тебе пятнадцать и тебе же тридцать пять, ты все помнишь и не помнишь ничего… Дорогу заступает кряжистое черно-серебряное дерево, рука привычно натягивает повод, и золотистая красотка с неохотой подчиняется. Она могла бы еще скакать и скакать, но раз хозяин хочет, ладно уж, встанем. Сквозь заснеженные ветви весело синеет небо. Синь, чернь, серебро, как на гербе Алва, но на закате синева сменяется алым.