Пропавшие без вести

Но вот тина стала помельче, осока — выше, вот невидимую тропу обстала сплошная стена камышняка в человеческий рост.

Вскоре они выбрались на небольшой островок, заросший ольшаником и серебристой трепетной осинкой.

— Ну вот, тут уже безопасно, — сказала Катя. — Смотрите, какой приют!

По островку разрослись незабудки, непременные одуванчики, какие-то желтенькие безымянки и скромная душица.

Сбросив с себя в траву тяжелое снаряжение и вымыв изрезанные осокою ноги, Сергей подложил под голову мешок с трофейным оружием, спросил еще раз, действительно ли так уж тут совсем безопасно, и задремал.

Анатолий и Катя не спали. Они вполголоса говорили о побеге из плена, о жизни «под немцами», о партизанской борьбе…

Они быстро освоились и разговаривали как давно знакомые и очень близкие люди. Оба они то и дело хлопали на себе бесчисленных комаров и слепней.

— Да, романтики в партизанщине вашей довольно, — сказал Бурнин.

— Ну, ведь как сказать… Конечно, и романтики, Анатолий Корнилыч. А дело-то делаем по-настоящему. Правда? На юге-то вон фашисты ведь лезут опять вперед… В Сальские степи, на Дон, на Кубань, к Армавиру… А тут — под Воронеж подперли… Вы небось сводок давно уже не слыхали?..

— На Кубань?! К Армавиру?! Когда же все это?! — услыхав такие жуткие новости, воскликнул Бурнин. — Ну, тем более, значит, надо скорей выбираться к своим… Да, тем более! — повторил Анатолий, едва осваивая умом эти новости: Дон, Кубань, Армавир… — А почему нам нельзя сейчас пробираться через болото, Катерина Антоновна? — нетерпеливо спросил он.

— Прямо сейчас, немедленно, под Калач-на-Дону, милый вы мой человек Анатолий Корнилыч!

— А что тут такого?!

— Да вы как ребенок! Ведь знаете, вам еще сколько отсюда идти по фашистским тылам! — сказала Катя. — А остров покинуть при свете нельзя. Фашистам одно местечко там, впереди, видно днем. С колокольни мгновенно срежут нас пулеметом. Я думаю, надо бы нам взорвать колокольню…

— Фашистов топить в болоте, взорвать колокольню… Ведь вот вы какая, а! Не ждал я такой вас увидеть!

— А какую же ждали? — улыбнулась она.

— Да нет, я ведь совсем-совсем не про то, Катерина Антоновна! — смутился Бурнин. — Сейчас я, конечно, и ждал вас такую… Мы с Сережкой в лагере говорили про вас: мол, не может быть, чтобы она не была с партизанами связана… А я ведь совсем о другом говорю… Я про ту девочку, которая года три стояла у Мишки возле чернильницы на столе… Я в ту девочку был лет десять назад влюблен…

Бурнин замолчал и усмехнулся.

И ему казалось сейчас, что он в самом деле еще тогда, по карточке, был влюблен, что не напрасно расспрашивал о ней Михаила на фронте, что совсем окончательно заново полюбил ее при встрече в колонне пленных и что это любовь привела его к ней.