Пропавшие без вести

Фашисты туда сбежались толпой; кого-то куда-то тащили с кладбища, кого-то там били… Гитлеровцы носились и по рабочему лагерю, загоняя людей в бараки, стреляли по окнам, чтобы ниоткуда не смели выглядывать…

Санитары, которые понесли мертвых, возвратились в лазарет только более часа спустя, избитые, все в грязи и в крови. Пока им накладывали повязки, их обступили врачи, санитары и фельдшера. Они рассказали, как, подойдя к могиле, в кровавой груде расстрелянных узнали своих — доктора Чудесникова, фельдшера хирургии Федорова, библиотекаря Костю, Андрея-татарина, Митю Семенова. Заметили, что Семенов жив, сгрудились у могилы, чтобы не было видно с вышки. Им удалось Семенова вытащить наверх. Положили его на носилки, прикрыли двумя пустыми носилками. Они уже считали, что вынесли Митю с кладбища. Но только взялись за поручни, как над кладбищем, над их головами прошла пулеметная очередь с вышки.

И тут набежали фашисты из комендатуры, приказали им разобрать носилки…

Сашка-шофер, рассказывая, дрожал, как от холода:

— Снял я, братцы, носилки, а Митя в ту пору совсем, понимаешь, очнулся… понимаешь, глядит, глаза, понимаешь, открыты, моргает… Капитан, сволочь, сука, ему в оба глаза и в лоб по пуле — бац, бац!.. Повернулся к нам. Я думал — и нас постреляет, а нету боязни — такая злоба, понимаешь, взяла!.. А он пистолет в кобуру — и давай нас ногами, ногами, кого куда… Володьку, Петра Петровича, Леню… Я чувствую — в морду бьет, а боли не слышу. Как под наркозом! Митю он сам скинул в яму ногой и яму велел засыпать. А я видал, сам видал — рука у девушки в синенькой кофточке то разожмется, то снова сожмется… Понимаешь, живую зарыли… и мы, мы, своими руками!.. — дрожа, говорил Сашка.

Баграмову передалась та же дрожь, которая охватила Сашку. В окна стреляли, и он не видал всей этой картины, да и с самого начала на этом расстоянии было невозможно ничего разглядеть и понять, что творится. Но по рассказу Сашки он видел все так, словно сам был там, на кладбище.

Дважды расстрелянный Митя стоял перед мысленным взором Баграмова… Кровавая груда расстрелянных, и девушка в синей кофте с ее сжимающейся и разжимающейся рукой, и Митя Семенов с детскими голубыми глазами, в последний раз глядевшими в небо. Митя, которого он сумел выходить после тифа, каждому из первых шагов которого он радовался, как мать. Баграмов помнил, что у него остались сестренка Сима, брат Вовка, что отец его служит на железной дороге, а сам Митя любил сметану…

Все молчали.