Пропавшие без вести

Бурнин, который остался при КП Чебрецова, доносил, что ожидает к утру серьезного натиска. Он опасался также, что это скопление может активизироваться во время ночного боя и сорвать наступление левого фланга на Вязьму.

— Майор Бурнин просит обеспечить усиленную артиллерийскую поддержку на правом фланге дивизии и по стыку с частями Волынского.

— Передайте полковнику Чалому — связаться с начартом, установить связь с разведкой и уточнить направление и потребную мощность поддержки, — приказал Балашов, перенеся на свою карту данные, которые доставил капитан.

Острогоров будто не слышал их разговора. Облокотившись на стол, голову на ладонь, он смотрел в темный угол.

— Разрешите идти? — спросил капитан.

— Идите. Полковнику Чалому передайте, как только сможет, сейчас же явиться ко мне, — приказал Балашов. — Видишь, Логин, — обратился он к Острогорову, когда вышел Малютин, — Чалый все же артиллерист, а он у нас исполняет должность начальника штаба. Я так тебе рад! Ты сядешь начальником штаба, а Чалый — начартом. Сейчас приедет Ивакин, и мы тут все сразу решим…

Балашов старался втянуть Острогорова в деятельность, расшевелить, отрезвить его, но тот не ответил, не шевельнулся.

— Да очнись же ты, Логин! — еще силился Балашов заставить его выйти из странного и гнетущего забытья. — Людям, бойцам, нужна твоя голова, возьми себя в руки, Логин!

— Да, вот тебе и победа и Золотая Звезда! — заключил Острогоров, будто и не слыхал того, что сказал Балашов, будто не приходил Малютин и он был один и говорил сам с собой. Он ударил ладонью по каске, которая лежала перед ним на столе.

— Разрешите войти, товарищ командующий? — спросил, возвратясь, Малютин.

— Подождите немного, — ответил ему Балашов.

— Нет, ты, Малютин, войди! Ты послушай! — решительно остановил капитана Острогоров. — Ты коммунист и воин… Пусть никогда с тобой не случится такого… последнего… срама, как вот со мной…

Малютин задержался, вопросительно взглянув на Балашова: он почувствовал здесь себя лишним. Но Балашов подал ему неприметный утвердительный знак. Острогоров был так внутренне возбужден, что спорить сейчас с ним не стоило. Балашов решил привести его в норму, дав ему высказаться.

— …последнего срама! — повторил Острогоров, как бы взвесив сказанное слово и утверждая еще раз его подлинное значение. — Я думал — вмешаюсь на фронте смелой, решительной рукой… Думал — я докажу… только бы мне силу в руки, я разобью скопление фашистских танков и создам им угрозу с фланга, задержу тем самым прорыв на стыке, куда подоспеет дивизия Чебрецова. Я хотел доказать, что дерзким и внезапным ударом мы успешнее будем действовать, чем покорным отходом, который все время готовил ты.