Весеннее обострение

— Равняйсь! — кричит вдруг Ханна, — равнение на середину!

И все фрейлины послушно замирают, глядя в одну точку перед собой.

Я осторожно к ним приближаюсь. Что эти две заразы задумали? А, в принципе, девочки ничего. Некоторые очень даже. Не стыдно будет продемонстрировать соседям. Ну нет, на эту лучше вблизи не смотреть. А вот эта…

Ханна делает взмах хлыстом, и фрейлины старательно, хотя немного и вразнобой, орут:

— Здра желам, Вашевелиство!

— Э… — глубокомысленно произношу я.

— Так, — вдруг рычит Ханна, направляясь к пампушке, стоящей второй слева, — живот втянула быстро! Грудь вперед! Вперед, я сказала! Зад не оттопыривать!

Перевожу взгляд на Дульсинею. Та молчит. Молчит и глаза отводит. Физиономия загадочная, но молчит. Вот же… спелись. И Ханна, будто слыша мои мысли, вдруг гаркает так, что подвески на люстре вздрагивают:

— Сокола ждала красна девица! Ой, с войны ждала, да не верила, что он к ней придет, не надеялась! Платье подвенечное не мерила!

Старательно так орут. Глаза выпучили. Мелодию, правда, держат плохо, но слова, вроде как, различимы. А я стою в полнейшем недоумении и моргаю. Минуты через две приходит понимание, что я должен сделать хоть что-то, иначе конец моей репутации в этом отдельно взятом конклаве.

— Молодцы, орлицы! — гаркаю, — горжусь!

Фрейлины тут же смущаются, розовеют, опускают глаза, ну и конечно же, перестают петь. Чего и добивался.

— Держать строй! — кричит Иоханна.

— Вольно, — заявляю я.

Ну, дочура, смотр, значит? Ладно.

Заложив руки за спину, подхожу к строю.

— Номер первый, шаг вперед. Имя, рядовой!

— Доменика! — пищит номер первый.

— Хорошо, Доменика, встать в строй.

Это что, я их всех теперь должен опрашивать? Мне больше нечем заняться? Ну, Ханна, я тебе устрою что-нибудь. Хотя, что я тебе устрою. Сам, дурак, виноват. Просил смотр — она и устроила смотр. А о чем мне еще, кроме возраста, поинтересоваться? Что мне от них вообще надо?

Стою в растерянности. Взгляд мой обегает старательно выпячивающих грудь фрейлин. И тут я вижу Ее — высокая, статная. Лицо — как Луна на небосводе. А глаза… Рядом с ней жмется какая-то кучерявая пигалица с ненормально большими гляделками в пол лица — так она в сравнение с Ней не идет. Какая Она красавица… Главное, чтобы у меня голос в неподходящий момент не сорвался.

— Имя, — тихо произношу я.

Она лениво делает шаг мне навстречу и низким, грудным голосом произносит:

— Возраст, — практически уже шепчу я.

— Девятнадцать, — заявляет Селина.

О, девятнадцать! Божественно! Пора цветения, пора любви.

Иоханна, кажется, решила меня заботой окружить. Ладно, когда она меня припахала фрейлин этих малолетних дрессировать, это даже весело было. Но сегодня вот с утра пораньше, опять Иоханна ко мне явилась.

Я валялась на кровати и курила.