Весь твой, только твой эльф

Я приказала слугам завешать все зеркала в доме тканью, а потом и вовсе спрятать их среди пыльного хлама на чердаке. Но даже когда зеркала пропали из поля видимости, рядом осталось море других отражающих поверхностей — оконные стекла, столовое серебро, гладкие металлические подносы, на которых мне в постель приносили завтрак. Они не давали забыть о моем уродстве.

Успокоение приходило лишь во сне. Поэтому я почти не покидала кровать. Сон был моим спасением. Я сбегала в него от ужасной реальности, от чужих неловких взглядов, от шепотков за спиной, от собственных гнетущих мыслей.

Если бы я не бросила в хариба тот камень…

Если бы не сбежала от Алари…

Если бы в стойбище кочевников тано нашлись хорошие целители…

Но дикари спасали мою жизнь, а не красоту. Домой меня доставили слишком поздно, когда ничего исправить было уже нельзя.

Закопавшись в гнездо из подушек и одеял, я нервно крутила кольцо на мизинце.

Договор о союзе между Аталанской империей и народом красной долины был подписан. Но какой ценой! Стоило ли оно того? Что мне принесла эта победа?

Ее величество вручила мне медаль. Золотая безделушка теперь пылилась в одной из деревянных шкатулок с украшениями. Я даже не помнила, в какой именно. Бросила ее куда-то и больше не брала в руки.

Медалью императрица не ограничилась. За мои заслуги она осыпала меня золотом и драгоценностями. Вот только никакое золото мира не могло вернуть мне погубленную красоту. И никакие драгоценности больше не могли меня украсить.

На словах я пользовалась почетом и уважением, а на деле превратилась в самого настоящего изгоя. Друзья испарились, словно туман на рассвете. Валонсо ни разу не навестил меня ни дома, ни в городской лечебнице. Подозреваю, ему было стыдно смотреть мне в глаза, ведь, спрятавшись за моей спиной, он не получил ни одного ожога.

Неловко рядом со мной было не только ему. Если на востоке империи, где постоянно висела угроза орочьих набегов, люди привыкли видеть вокруг себя шрамы и увечья, то в спокойной нарядной столице царил культ красоты и совершенства.

Со своим испорченным лицом я больше не вписывалась в уютный мирок, созданный для себя местным обществом. Глядя на мои рубцы, эти обрюзгшие, ленивые вельможи вспоминали о том, о чем им не хотелось думать: жизнь не безопасна, их сытое благополучие в любой момент может треснуть, как стекло, оно не прочнее бокалов шампанского в их руках и столь же зыбко, как звуки вальса, под которые они танцуют на балу.

Своим видом я нарушала беспечное течение чужих мыслей, вносила в них холодок тревоги, зябкий сквознячок смутного беспокойства. Напоминала, что жизнь не только яркая сказка — в ней есть место страшным, трагическим случаям.

Замечая меня, придворные дамы отводили взгляды.