Весь мир театр

Я ль не сражался за свою любовь? Я ль не повергал ниц дерзецов, встававших меж мною и Прекрасной Дамой? Но она отвергла меня. Она не пожелала соединиться со мной на ложе Жизни. Так мы соединимся на ложе Смерти! Сегодня у меня не только бенефис, но и бракосочетание! Сядь, недоженщина! – крикнул он Дуровой. – Ты оскорбляешь своим видом последние минуты бытия. А ты, холодная богиня, иди сюда! Быстрей, быстрей! Осталось четыре минуты!

Глядя вдуло уставленного на нее «баярда», Элиза поднялась. Беспомощно оглянулась на Фандорина.

– Скорей, – шепнул тот. – Иначе п-психопат выстрелит.

Она не помнила, как поднялась на сцену, как села рядом с Девяткиным. Внизу, прямо перед глазами, на счетчике светились цифры. 11:08 – и быстро сменяющиеся секунды.

– В последний миг я возьму вас за руку, – тихо сказал ассистент. От него сильно пахло цветочным одеколоном. – Не бойтесь. Настоящие кометы – это мы с вами.

Вот теперь Элизу затрясло по-настоящему.

– П-послушайте, художник Зла, – громко сказал Фандорин, перед этим что-то шепнув японцу. – Ваша арифметика хромает. Красота бенефиса подмочена. Нас тут перед вами не одиннадцать, а двенадцать. Один лишний. Выпустите меня отсюда.

Девяткин нахмурился.

– Я об этом не подумал. Да, вы – двенадцатый. Драматург здесь ни к чему. Я сам автор этой пьесы под названием «Апокалипсис». Уходите. Через кулисы. И расскажите всем про мой бенефис! – Он погрозил пистолетом проворно взбежавшему на сцену Фандорину. – Только без фокусов. Если поторопитесь – успеете.

И тот, кого Элиза так страстно, так нескладно любила, со всех ног кинулся прочь. Кто бы мог представить, что он поведет себя столь недостойно и жалко! Мир вокруг будто свихнулся. Нелепая и непонятная жизнь точно также заканчивалась: нелепо и непонятно.

Два раза по одиннадцать

Пошла десятая минута двенадцатого. Постановщик апокалипсиса сидел с блаженной улыбкой на устах, держа одну руку на кнопке. Вторая сжимала пистолет.

– Как хорошо, какое счастье, – всё повторял сумасшедший. – И вы со мной! Еще немножко, всего полторы минутки…

Они сидели рядом на циновках, по-японски.

Ной Ноевич молча разевал рот. В последние мгновения жизни вечная говорливость его оставила.

«Злодей» со «злодейкой» рыдали, обняв друг друга.

Бедняжка Дурова безвольно съежилась, похожая на брошенную тряпичную куклу.

Разумовский пытался взять Василису Прокофьевну за руку и, кажется, просил прощения, но Регинина отталкивала его – не прощала.

Клубникина пробовала кокетливо улыбаться:

– Жорж, ведь вы пошутили? Никаких бомб нет? Вы хотите нас просто напугать?

Бедная субретка! Женщины этого склада так полны жизни, что просто не способны вообразить собственную смерть.

Приподнялся Ловчилин. Его подвижная физиономия плаксиво сморщилась.