Сохраняя веру

– Вы верите, что я воскресла?

Кензи краснеет:

– Я не уверена, что слово «воскрешение» здесь вполне уместно…

– Если не это, тогда какое? «Чудо»?

– Я скорее склонна предполагать какую-то чрезвычайно редкую реакцию нервной системы на стресс.

– Ага, – бормочет Милли. – Миз ван дер Ховен, вы верите в Бога?

– Сейчас речь не об этом. И мне кажется, миссис Эпштейн, задавать вопросы – это моя работа.

Милли невозмутимо продолжает:

– Меня это тоже немножко нервирует. Я не из тех, кто через каждое слово возносит хвалу Иисусу. Наверное, я не была бы такой, даже если бы родилась христианкой.

– Мэм, суть этого судебного процесса в том, чтобы решить, где Вере будет лучше. При всем уважении к вам для Бога в моих мыслях места нет.

– Видите ли, – Милли прикусывает ноготь большого пальца и качает головой, – по-моему, вы не правы. Более религиозная женщина сказала бы, что место для Бога есть всегда, но я скажу по-другому. На мой взгляд, в данном случае вы не сможете выполнить вашу работу, не спросив себя, верите вы или нет. Потому что если не верите, то моя внучка будет в ваших глазах лгуньей, и это повлияет на ваше решение.

– Миссис Эпштейн, вы не опекун по назначению суда.

Милли смотрит на Кензи в упор:

– А вы не ее бабушка.

Прежде чем Кензи успевает ответить, подходит официантка.

– Как дела, Милли? – по-свойски спрашивает она у миссис Эпштейн, как это принято в городке, где все всех знают.

– Ирэн, ваши повара жарят рыбу и картошку на рапсовом масле?

– Вы что, думаете, это «Фор сизонс»? – смеется официантка. – На чем-то из холодильника миссис Пол.

Милли треплет Кензи по руке:

– Возьмите суп. Точно не отравитесь.

Но Кензи заказывает только колу.

– В нашем городе очень не хватает приличной кулинарии, – мечтательно произносит Милли. – Знаете, как долго я не ела хорошей пастромы?

– Сто лет? – предполагает Кензи, вздернув уголок рта.

– В точку! – смеется Милли и, водя пальцем по краю коробочки с сахарозаменителем, говорит: – Когда Вере было года три, я устраивала для нее чаепития. Ее привозили ко мне домой, мы доставали из шкафа скатерть и салфетки моей бабушки и надевали халаты, которые сохранились у меня с сороковых годов. Такие с розовыми перьями на обшлагах и на лацканах. Как их?

– Марабу.

– Точно. А разве это не разновидность оленей?

– Олень называется карибу, – улыбается Кензи. – Миссис Эпштейн, я ценю вашу заботу о внучке. Вы можете не сомневаться: я всего лишь пытаюсь принять решение, которое будет лучше для Веры.

– Если вы считаете, что она говорит неправду, тогда все это должно казаться вам какой-то заразной патологией. Потому что ей верит и ее мать, и толпа в пятьсот человек у нас перед домом, не говоря уже о врачах, которые видели, как мое сердце остановилось.