Верная

Ты только представь, как мы приходим за ручку к родителям и говорим, мол, дорогие, у нас для вас отличные новости! Мы решили пожениться. А восемь месяцев спустя – вот вам внук. Уверена, возможность породниться приведёт наших стариков в полнейший восторг. И, кстати, закроет рты всем недоброжелателям.

Дорошев завис, обдумывая мои слова.

– Чёрт, мне двадцать два. Какой из меня отец?

– Я не прошу тебя становиться отцом в полном смысле этого слова. После того, как ребёнок родится, мы можем развестись. Тут как раз возраст нам на руку. Никто не ждёт, что ранний брак продержится долго. Ну? Решайся. Ты – моя единственная надежда. А я – твоя, – нескромно напомнила.

– Ну… не знаю.

– Да это же просто идеальный план! Ты только представь, какая я классная ширма? Ни пилить тебя не буду, ни ругать. Мы же лучшие друзья, Серый! Это будет идеальный брак.

И я его убедила. Кстати, развелись мы только через четыре года. Сразу после того, как отпраздновали очередной день рождения дочери. Несмотря на все свои страхи, из Дорошева вышел отличный… ну, ладно, не отец (Нино даже папой его не звала), но… надёжный старший товарищ. Родители недоумевали, почему она родного отца «Селый» зовёт, а мы говорили – так ведь за взрослыми повторяет, привыкла. Со временем наши родители несколько примирились с ситуацией. Ну, Серый и Серый. Подумаешь! Главное, род продолжен. И галочка в нужном месте стоит.

Я же радовалась, что у Нины не будет диссонанса, когда её настоящий отец появится на горизонте. Если он появится… Как вы понимаете, я не знала, сколько времени Горозия проведёт за решеткой. Не знала, каким человеком его сделает тюрьма, можно ли ему будет доверить ребёнка и так далее, и так далее… Также я вполне реально рассматривала вариант, при котором он бы вообще никогда не узнал о дочери. А Нина – о нём. Хотя, конечно, мне хотелось верить в лучшее. И изначально я умолчала о своей беременности лишь для того, чтобы не усугубить для Горозии ситуацию ещё больше осознанием масштабов того, чего он ещё лишится. Даже тогда… Даже тогда я действовала в его интересах.

И вот куда мы пришли. Что теперь будет? Не знаю. Мне страшно. Он зол и абсолютно непредсказуем. Хотя, с другой стороны, разве он не может не понимать, что я молчала ради его же блага? Что бы он чувствовал, зная, что где-то там родилась его дочь, что она растёт, прибавляет в весе, меняет платьица, которые он не видит?

А то, что я могла бы вообще ничего ему о ней не сказать, усомнись в его адекватности, так это что? Разве сам бы он поступил иначе? Я действовала в интересах Нино. Вот и всё. Ничего не сказала, потому, что для начала мне важно было убедиться, что он стабилен. Что тюрьма не превратила его в маньяка, потому как, извините, все мы в курсе, как ломают людей на зоне. Сама бы я, возможно, стерпела бы всё.