Фальшивая Венера

Внутри меня встретили стены, стены и еще раз стены, расписанные Джованни Баттистой Тьеполо; его работа мне понравилась, но я все же решил, что на нее оказало сильное влияние творчество Чарлза П. Уилмота-младшего.

Затем я зашел в саму церковь, которая была вся завешана картинами Веронезе, среди которых оказалось одно полотно Рубенса, чуть ли не единственная картина Рубенса в Венеции, «Эсфирь перед Артаксерксом». Внутри было темно, поэтому мне пришлось нагнуться ближе, и тут я заметил, что это вовсе не Рубенс, а Тициан, «Даная встречает золотой дождь», и какое-то странное мгновение перемещения я думал: «Ого, странная картина для церкви, это распростертое белое похотливое тело». И вот я уже в Эскориале, и меня переполняет странное чувство… отчасти страх, но в основном радость, восторг. Это один из лучших дней моей жизни, почти такой же знаменательный, как тот, когда я был назначен придворным живописцем его величества, потому что рядом со мной, внимательно слушая то, что я говорю, стоит Питер Пауль Рубенс, величайший человек во всем мире после его величества короля Испании и Папы Римского.

Рубенс говорит мне, что я должен поехать в Италию, посмотреть работы классиков и великих итальянских художников, и хотя он говорит очень дипломатично (он действительно профессиональный дипломат), в его голосе я ощущаю намек на то, что центр художественной вселенной не в Мадриде, что быть придворным живописцем короля Испании — это не совсем то, к чему должен стремиться художник, и я понимаю, что да, я должен ехать в Италию, и начинаю думать, как договориться об этом с королем и герцогом Оливаресом, моим покровителем, именно его рука лежит на кошельке.

Мы еще немного говорим о Тициане, о том, как он добивается своих эффектов, как ему удается создать движение, обманывая взгляд зрителя, и как это достигается цветом и композицией; я жажду разрешить эту проблему техники, потому что Рубенс намекает, что это мой единственный недостаток, что это недостаток всех современных испанских живописцев: фигуры застывшие, словно надгробия; страсть — да, но не динамика, присущая итальянцам."

"А позже — вечером или уже на следующий день — Рубенс пишет копию одной из картин Тициана, принадлежащей его величеству, и я наблюдаю за тем, как он работает, он показывает мне что-то, но тут в комнату вбегает один из карликов. Я не могу вспомнить его имя, отвратительный коротышка, увидев нас, он начинает плясать и корчить рожи, и я, не желая, чтобы нас отвлекали, отвешиваю ему затрещину и приказываю удалиться. Жалобно завывая, карлик ковыляет прочь.

Рубенс останавливается и провожает взглядом жалкое создание.