Нелюди Великой реки. Полуэльф

 — Колдовать ты мне будешь мешать. Свитер опять же продырявишь… А вот что будешь делать, если я обернусь да на тебя брошусь? Я ж оборотень, мне твои пули — тьфу и растереть. Это зеркальников моих можно было пулями задержать. Силы на них жалко было. Меня-то застрелить, да и надолго задержать, не получится. И что делать будешь, Корнеев? Привык на револьвер свой полагаться!

Меня несколько позабавило, что в слове «револьвер» он делает ударение на второй слог, на «о».

— Отчего же на револьвер? У меня теперь СВД есть, — сказал я как можно солиднее, наставляя на оборотня-колдуна дуло винтовки поручика и отшагивая назад, высоко поднимая носки и стараясь наступать на пятки.

— И сколько там выстрелов? Пять? Десять? — Виталя демонстрировал полное презрение ко мне и моему оружию. Ему было весело, он забавлялся…

— Десять, Виталя, да только стрелять я не хочу. Я тоже хочу на Ашмаи работать! Как он поживает, кстати? Не болеет?

— Все, Корнеев, это уже переходит всякие границы! — И чего у него так настроение портится, когда я Ашмаи упоминаю, — только что лыбился, теперь вот чуть не рычит? — Не знаешь ты ничего! И не лезь со своими глупостями!

И он бросился на меня, вытягивая вперед руки с заострившимися когтями.

Грянул выстрел, голова Витали дернулась, и он упал ничком, стремительно теряя человеческие очертания. Впрочем, никакой другой формы он не приобрел. Запахло землей и нечистотами. Колдун и оборотень в одном лице просто расплывался у меня на глазах, как снеговая баба под лучами палящего солнца, только гораздо, гораздо быстрее. Кривясь от отвращения, я достал мешочек с камнями из правого кармана его брюк, а затем — из заднего кармана — выудил записную книжку. Не промокла от слизи, в которую превращалась плоть оборотня, — уже хорошо.

Постоял над остатками того, кто был неплохим, в общем, человеком Виталей Стрекаловым… Человеком? Сомневаюсь… Нет лучшего знатока перемещений в иерархии, награждениях и поощрениях Тверской академии, чем выгнанный оттуда Петр Корнеев. Я привык следить за всеми делами этого учреждения с болезненным интересом. Как не до конца затянувшуюся рану расчесываешь — больно, но остановиться не можешь. И такого дела, как награждение «Бэрахом» своего бывшего студента, я бы не пропустил. Чуть поморщился, представив знакомую картину, — сижу в аборигенском кабаке пьяненький, с адрес-календарем Тверской академии в руках, и говорю в пустоту:

— Почетный знак академической медали Бэраха! Стрекалову! Да он на зачете списывал!..