Нелюди Великой реки. Полуэльф

Корнеев, а ты почему роль не отыгрываешь?

— Это в каком смысле?

— Ты что, текста не читал? Прямо же написано: «Дверь тихонько заскрыпела, и в светлицу входит царь, стороны той государь», — ты то есть, Щепкин недоделанный… Ага, вот: «Во все время разговора он стоял позадь забора»!

— Так я стою, дверь скрипит… — Я ухватился за дверную ручку, петли скрипнули: в рамках театральных условностей дверной косяк был установлен прямо посреди сцены. — Я вхожу!

— Дур-р-ра! — Виталя рычал как-то очень натурально, как будто именно он был «неведомой зверушкой». — Зачем возле забора останавливаются?

— Ну, устал, остановился отдохнуть…

— Ты действительно не понимаешь или делаешь вид?

— Ты режиссер, тебе и книги в руки… — Я решил не обострять ситуации, а то Виталя как-то на взводе… Что это с ним? Всегда был таким интеллигентным, застенчивым… Как режиссером стал, совсем изменился. Вот что власть с человеком делает… Смешно: режиссер любительского спектакля, в котором играют и студенты и преподаватели, по сказке Пушкина в честь очередного юбилея Тверской академии, даже дата не круглая, а гонору — будто Большим Нижегородским театром руководит… Если бы не прямой ректорский приказ…

— Подумай башкой — с какой стати именно «позадь забора», где его никто не видит?

— Хватит придуриваться, Корнеев! Ширинку расстегивай — и вперед!

— В каком смысле — вперед?

— Да царь там остановился помочиться! Понял, пушкинист хренов? Так что доставай свое хозяйство и… пс-пс-пс!

Вот этого не надо было ему говорить… Виталя вообще в последнее время сам не свой. Дорвался до власти и, похоже, слегка с катушек съехал, судя по его речи, отнюдь не напоминавшей речь преподавателя одного из немногих высших учебных заведений в Великоречье.

— Чего-о? — в голосе Витали прорезались нотки какого-то садистического удовольствия. — Так и знал, что ты ханжа и трус! А чего тогда на семинаре вопил, что «реализм до сих пор самое перспективное направление в искусстве»? — Виталя довольно ловко передразнил меня, и я подумал, что в театре он вполне мог бы преуспеть, только не в качестве режиссера.

— Так то реализм, а то безобразие какое-то… Не буду на сцене мочиться, вам же потом весь спектакль нюхать… — попытался я свести все к шутке.

— Не надо прикрываться ложным гуманизмом, когда речь заходит о высшей правде искусства! — провозгласил Виталя: никак его на пафос потянуло… — А-а-а, вот они, голубушки, явились — не запылились!

На сцену из-за кулис гуськом вышли «три девицы», наряженные в солдатские телогрейки, огромные разноцветные рукавицы и просторнейшие шелковые сарафаны до пят, раздувшиеся парусами от быстрого шага. Ага, синий сарафан, желтый и красный.