Великий герцог Мекленбурга

– Не даст пропасть? Ну-ну, видела бы ты, царевна, отца Мелентия, который их искал, – такого бы не сказала. От него не то что Дуня, и я бы без божьей помощи девочку не защитил. Есть у меня одна идея, как Машеньку спасти. Я здесь все одно не останусь, вернусь в Швецию или к себе в Мекленбург. Могу ее с собой забрать – человек я небедный, могу дать ей и воспитание, и приданое приличное. Если о ее происхождении не узнают, а я о том никому не скажу, то жить она будет спокойно и счастливо и никакой отец Мелентий до нее не доберется. Что скажешь, Ксения Борисовна?

– Спаси тебя Пресвятая Богородица за доброту твою, а только ведь ей на чужбине веру придется чужую принять?

– Лютеране такие же люди, как и вы, так же живут, любят, ненавидят.

– И то верно, но чего ты от меня хочешь?

– Спросить хочу: а ты поедешь?

– Эх, Иван Жигимонтович, герцог великий, а кем ты меня с собой зовешь? Ты ведь человек женатый, а я все-таки царевна. Кем я там буду, любовницей твоей? Нет уж, хватит с меня одного позора, лучше в монастырь! Спасибо тебе, что о плоде моего греха печешься, а со своим ты что делать будешь?

– Беда с вами, с мужиками: все видите, кроме того, что у вас под носом, Настя твоя, спрашиваю, когда родит, что делать будешь? Принцессу Катарину свою радовать побежишь – вон я какой, дескать, плодовитый?

Сказанное царевной не сразу дошло до того места, где у нормальных людей бывает мозг. Когда наконец я понял, что именно сказала мне царевна, и припомнил странное в последнее время поведение Насти, ноги мои подкосились, и я плюхнулся на лавку.

– Гляди-ка, о Боге вспомнил, – вздохнула Ксения. – Вот и мне о Боге помнить надобно и Страшном суде. Пойди к ней, поговори, успокой, а то мается…

Увы, поговорить с Настей мне было не суждено. Во дворе раздавался какой-то шум, и вскоре к нам поднялся до крайности обеспокоенный Анисим.

– Герцог-батюшка, от Пожарского гонец: князь просит немедля со всеми силами подойти к Боровицким воротам.

– А что там стряслось?

– Не ведаю, однако Дмитрий Михайлович зря просить не станет, так что я велел коней седлать.

Уже вскочив в седло, я обернулся к своему терему и увидел стоящую на крыльце Настю. Почему-то от вида девушки защемило сердце, захотелось все бросить, соскочить с коня, побежать к ней, прижать к груди и не отпускать… Но вместо этого я лишь улыбнулся и помахал ей рукой. Ответила она мне или нет, я уже не видел, погнав коня со двора вскачь и слыша, как за мной двинулись мои драбанты.

Пожарский и Трубецкой встретили меня у ворот вместе с прочими воеводами, среди которых я с удивлением заметил некоторых недавних сидельцев в польском «плену». Уже переодетые в брони, с покрытыми шлемами головами, они выглядели весьма боевито.