Великий герцог Мекленбурга

Не желаешь ли попариться или ближников подождешь?

– А ну их, они там петь собирались, я чаю, это надолго, – отвечал я ей, усмехнувшись, и, выходя из горницы, обернувшись к царевне, сказал: – Мы после поговорим.

Однако поговорить с царевной в тот день так и не получилось – едва я вышел из горницы вслед за Настей, она обернулась и, ни слова не говоря, с плачем кинулась мне на шею.

– Настенька, ты что, милая, – растерянно пытался я успокоить плачущую девушку.

– Где ты был, где ты так долго был, – плача повторяла она, не отпуская меня. – Я уж не чаяла тебя и увидеть.

– Да что ты, что со мной сделается, вот он я, живой, – пытался я успокоить ее сначала словами, потом поцелуями, пока на нас не накатила и не накрыла с головой страсть.

Проснувшись, как обычно, рано утром, я потянулся и, не найдя рядом Насти, удивленно привстал. За мутным оконцем серел рассвет, так что пора было вставать. День обещал быть насыщенным. Оглядев раскиданные в живописном беспорядке по горнице вещи, я хмыкнул про себя: «Эх, зарекался чукча сначала лыжи снимать, а только потом интим». Завернувшись в рядно, служившее мне одеялом, я озадаченно посмотрел на ведущие из горницы двери. Выглянув в одну из них, едва не запнулся о стоящую в соседнем помещении лохань с остывшей уже водой. Почертыхавшись и припомнив происходившее накануне, вновь улыбнулся: «Лыжи лыжами, а ванна все же была». Скрипнула другая дверь, и я, обернувшись, увидел заспанного лакея Семку, принесшего мне свежее белье и одежду.

– Доброе утро, ваше высочество, – поприветствовал он меня, сладко зевнув.

– Сколько тебе раз говорить, обалдуй: утро добрым не бывает. Ладно, давай одеваться.

Приведя себя в порядок, я вышел из горницы и, проходя коридором, неожиданно для себя наткнулся на Ксению. Лицо у девушки было грустным, отчего во мне немедленно проснулась совесть.

– Доброе утро, ваше высочество, – поприветствовала она меня и, как мне показалось, вытерла уголком платка глаза.

– И тебе того же, Ксенюшка, – постарался ответить я как можно ласковее, но в ответ был награжден строгим взглядом, от которого стало еще больше не по себе.

Затянувшаяся пауза становилась все более неловкой. Я не мог придумать, как сказать матери, что вместо того, чтобы сразу же подарить ей встречу с ее ребенком, мое высочество предавалось сначала пьянству, а потом блуду. Ксения же просто молчала, но грустное молчание ее раздирало мне сердце. Наконец я, не выдержав, глубоко вздохнул и проговорил хриплым голосом:

– Пойдем со мной, царевна.

Выйдя во двор, я в замешательстве огляделся. Спросить вчера, где конкретно разместили беженцев из Устюжны, ума не хватило, а теперь где их искать, было непонятно. Но, как видно, день явно был мой, и, на мое счастье, из-за угла вышел сам однорукий Лука.