Вдова его величества

– Я тебе нырну, так нырну, что не вынырнешь, – Дуглас вытер ладони о штаны и вернулся к сумке, из которой достал толстый моток веревки и крюк. – Вот… скажи, когда у тебя в голове что-то помимо баб появится?

Крюк был толстый, изрезанный рунами и покрытый толстым слоем серебра. На острие оно слегка стерлось, что, впрочем, на свойства крюка никак не повлияло.

– Думаешь, зацепим?

– Здесь не так и глубоко, смотри, – Дуглас топнул, и нога с чавканьем ушла в мягкий берег. – Я точно помню, что полгода назад здесь вообще никакого болота не было.

– Подвели?

– Может, и так. А может, весна дождливой случилась. Или старое русло перекрыло. Или…

– Подвели.

Дуглас покачал головой, явно сетуя на некоторое упрямство воспитанника, но ни слова не произнес, а лишь забросил крюк в темную воду. Брызнули водомерки, обретая прыть, и темная тень метнулась к поверхность, чтобы тотчас исчезнуть.

Отступив от края, на котором сохранились остатки травы, Дуглас потянул веревку. И та пошла легко. Значит, пусто. Второй бросок был чуть дальше и левее.

Третий.

– Может, за граблями сходить? Или вилами? – Кайдену невыносимо было просто стоять и ждать. Он пританцовывал на месте, понимая, что в принципе бессилен.

Но это и раздражало."

"Меж тем Дуглас раз за разом вытаскивал свой крюк, чтобы размахнуться и забросить вновь. Левее. Правее. Дальше. Ближе. А если…

– Сходи, – не оборачиваясь, сказал он. – Вернешься и спинку почешешь…

Он хотел добавить еще что-то, но веревка натянулась. И Дуглас велел:

– Тяни. Только, мать его… аккуратно, а то порвешь.

Это он, конечно, преувеличивал. Веревка была добротной, конопляной и вываренной в отваре разрыв-травы, а потому так просто не порвется. Но вот если крюк вошел неглубоко, то покойник соскользнет. А тяжелый, однако. И Дуглас, уверившись, что его поняли правильно, отошел в сторонку. Стоит, кивает с одобрением, мол, хорошо тянешь…

Хорошо. Только тяжело идет.

Слишком уж тяжело, будто налипла на него вся муть дна болотного. Когда темное покрывало воды расползлось, Кайден понял, что так оно и есть. Вся не вся, но большей частью.

– Домой его сам потащишь, – сказал Дуглас, сматывая веревку. – И мыть тоже тебе… что? Тебе ж он нужен был, вот и возись.

Кайден лишь вздохнул. Придется. Хотя бы для того, чтобы понять: зачем его вообще топили?

Утром Катарине было плохо.

Нет, не так. Ей в жизни не было так плохо, как этим утром. Она открыла глаза и тут же закрыла, ибо солнечный свет показался вдруг нестерпимо ярким. Катарина попробовала зарыться в подушки, но от них пахло пером, и запах этот вызывал приступы тошноты.

Голова болела. Тело ломило.

А узоры на запястьях налились красным цветом.