Вдова его величества

– Катарина, ты не можешь так поступить с мальчиком!

– Почему? – главное, говорить спокойно, отстраненно даже.

Этому ей пришлось учиться в первую очередь – холодной отстраненности, за которой удобно прятать и обиды, и негодование, и прочие недостойные королевы эмоции.

Вот так. Легкая улыбка, ничего не означающая, кроме готовности слушать собеседника. До определенного момента. Взгляд рассеянный. И руку высвободить из цепких пальцев.

– Потому… потому… что это… просто нелепо.

– Почему нелепо? – Наклон головы."

"Сквозь жемчужную пудру проступают пятна. И сама тетушка смотрится нездоровой. Ее глаза красны, а веки припухли, будто совсем недавно женщина эта плакала. Шея слегка обвисла, наметился зоб, украшенный сетью морщин. И ни пудра, ни масла, ни золото не способны скрыть его.

– Потому что всем свойственно ошибаться, – тетушка, кажется, успокоилась. Решила, что сумеет уговорить Катарину?

Пожалуй, ту, юную и наивную, верящую, что люди в массе своей весьма себе добрые создания, у которых просто жизнь не задалась, она и сумела бы.

– Я понимаю, что Кевин нахамил, но это от волнения.

– Он был пьян.

– С мужчинами случается, – тетушка отмахнулась от этого, как от сущей мелочи. – Мужчины, если ты понимаешь, о чем я, те еще дети, которые нуждаются в ежедневной заботе и наставлении.

– Он приставал ко мне, – Катарине было просто любопытно, сколь далеко способна зайти эта женщина в своих оправданиях. – С весьма однозначными намерениями…

– Мальчик просто подумал, что его ухаживания…

– Это меньше всего походило на ухаживания.

А в спальне, в старой вазе, стояла роза. Белая. Раскрывшаяся и застывшая украденным мгновением. Она источала тонкий аромат и притворялась совершенством. И главное, что не пыталась хватать Катарину за руки.

– Понимаю, что ты обиделась, но ведь можно и простить.

Наверное. В прошлой жизни Катарине часто приходилось прощать. Или делать вид, что она не слышит. Или притворяться, что ей совсем безразличен вот тот шепоток за спиной, откровенные намеки на ее бездетность, беспомощность, неспособность воспользоваться положением.

Хватит.

– Зачем?

– Что? – тетушка хлопнула ресницами.

– Зачем мне его прощать? Ваш сын мне неприятен. И как человек, и как мужчина. Если вы рассчитывали, что, узнав его получше, я проникнусь симпатией, – и тон в разговорах подобных следует держать ровным, благожелательным, – то зря. Я не желаю видеть его в своем доме.

Тетушка вскинула руки к лицу. И опустила. Задрала подбородок так, что на шее стали видны мелкие складочки. И произнесла:

– Что ты себе позволяешь?

– Ничего, чего не могла бы позволить хозяйка. А потому прошу вас хорошенько подумать, решить, так ли велико ваше желание помочь, чтобы и дальше оставаться в моем доме.