Следствие ведут знатоки

Между двух стекол было заключено крошево изодранных страничек, но по случайности (которыми судьба любит намекнуть на ограниченность нашего материалистического мышления) клочок фотографии с одним глазом остался нетронутым и отчетливо совпадал с собесовской карточкой.

Знаменский шагал по кабинету за его спиной.

— Не терплю читать мораль, Борис Семенович, но он на вашей совести.

— Нет! — вскрикнул Миркин и вскочил. — Нет, нет!

— На чьей же?

— Того, кто это сделал!

— Да откуда у него совесть? А вот вы, кабы не пеклись о мнении Столешникова, выдали бы Чистодела сразу. Получил бы срок — но не вышку же…

Миркин рывком отвернулся от стола.

— Если можно… пожалуйста. Пал Палыч… уберите это…

Знаменский убрал и молча налил ему чаю. Миркин поднял глаза — поблагодарить — и понял, что следователю его жалко. Подбородок предательски задрожал. Самому тоже стало жутко себя жалко.

— Сколько вам было, когда умерла мать, Борис Семенович?

— А?.. Пятнадцать.

— С тех пор Прахова кормила-поила, обучала уму-разуму… И вам не хотелось вырваться из-под опеки?.. Пятнадцать лет, конечно, не возраст, но потом, позже? Ведь вы не питали к ней теплых чувств.

— Ну почему… — вяло возразил Миркин.

— Да иначе и быть не могло. Когда вы обмолвились, что не сильно любили мать, я сначала не понял. Потом кое-что порассказали. Кое-что я довообразил. И, знаете, не позавидовал.

Миркин сжимал опустевший стакан. Сочувственно и мягко его вели к западне. Под ногами было скользко. За что бы уцепиться, удержаться?

— Простите, можно еще? — потянулся он к термосу.

Совсем не те варианты продумывал он на коечке, не к тому следователю шел на допрос. И уж, конечно, не чаял этого ужаса на рельсах.

— Заварено с мятой?

— Угу. Так вот я представил себе парнишку, у которого мать живет в прислугах за харчи и обноски, — продолжил Знаменский, не давая разговору отклониться от темы. — Представил вас в школе, во дворе… Самолюбивый подросток. И эта зависимость, унижение… Вышвырнутые из квартиры котята, щенки…

Миркин молчал.

— Нет? Значит, вы благодарны Праховой за то, как она устроила вашу судьбу?

— Оставим это, честное слово! Что вам моя судьба?

Невыносимое у него лицо — видишь, как ранят твои слова, как бередят давние болячки. Несчастный, в общем-то, человек.

— Ваша судьба схлестнулась с другими судьбами. Я обязан вас понять. Кто передо мной? Крепкий делец с припрятанным где-нибудь капиталом? Или вечный мальчик на побегушках при какой-то дикой старухе?

— Не лезьте вы мне в душу! — запсиховал Миркин.

— Так откройтесь сами.

Миркин хотел что-то сказать, но остановился.

— Откройтесь, право, Борис Семенович. Зря вы считаете, что трудно. Вам ведь хочется выдать старуху! Верно? Пусть бы тоже узнала, почем фунт лиха…

«Молчишь. Ну, придется тебя оскорбить».